Бабушка была родом из городка Проскуров, о котором вспоминала не без ностальгии. Она рано овдовела, а у нее было шестеро детей, рождённых уже в Кишинёве. Тех, кто постарше, она пристроила к родственникам, где они не даром ели свой хлеб. Ханна, средняя дочь, несколько лет жила в соседнем местечке, пасла гусей, нянчила детей, помогала по дому, затем девушкой года два провела в Одессе в услужении у родни, проживавшей в Треугольном переулке по соседству с Вайсбейнами, родителями Лёдика (Леонида) Утёсова. Одновременно она работала на табачной фабрике. Вернувшись в Кишинёв, она вместе со старшей сестрой Рейзл открыли маленькую прачечную, где вся работа легла на неё. После замужества из-за беременности Ханы прачечную пришлось закрыть.
Мама Ицика была в постоянном движении. В маленькой квартирке, где одна комнатка служила спальней и сапожной мастерской одновременно, а другая – столовой и спальней для детей, наводила она сверкающую чистоту, особенно накануне субботы. Она таскала воду от колонки, топила печку, подметала, мыла посуду, чистила и скребла казанки, тазы, кастрюли, тёрла до блеска оконные стёкла. Работы по дому было невпроворот: сбегать в лавочку за любой мелочью (запасов ведь не было) или на базар, где можно было купить подешевле (зато в лавочке у Когана давали в долг), почистить принесённые овощи, замесить и раскатать тесто, сварить обед, подать мужу и детям.
Лучшие куски доставались отцу, но он выглядел угрюмым и недовольным, а на лице у матери как будто застыл вечный испуг. Обед проходил в молчании. А ещё ведь и стирка, глаженье, штопка, заплатки, иногда перелицовка… Всего не перечесть. К тому же она ходила «убираться» к богатым соседям: какой-никакой, а приработок! Потому Ицик не помнит, чтобы мама с ним играла, брала его на руки и тем более целовала. Его мать росла сиротой, в людях, сама не знала ласки. Имя её – Ханна в переводе с древнегреческого означает «сострадание», «милосердие». Вряд ли она знала значение своего имени, но свойства эти составляли суть её натуры, что сын понял, наблюдая мать в старости.
В жизни Ицика заметную роль играла бабушка. Она была женщиной с характером. Своего младшего сына Йонтла, женившегося вопреки её воле на женщине недостойного поведения и к тому же вопреки обычаю, не выдав замуж младшую сестру Гисю, которая так и осталась в девицах, она прогнала с глаз долой и не общалась даже с его детьми. Зато привечала и помогала детям старшего сына Шики, осиротевшим после его безвременной смерти. Он умер, как тогда говорили, от порока сердца. Его имя, как это принято у евреев, получил старший брат Исаака.
Бабушка защищала малыша от вечных и незаслуженных колотушек. Облик этой подвижной старой женщины с чеканным профилем, походившей на армянку, мальчик хорошо запомнил. Она носила несколько тёмных длинных широких юбок одну поверх другой. Где-то в бесчисленных их сборках таился её кисет (она нюхала табак). Поверх юбок неизменно надевался чистый передник в складках («фартух»). Волосы были убраны под платок. Он и маму свою без платка не видел: по правилам Талмуда замужние еврейки не должны были ходить простоволосыми. Простонародье носило платки. В ортодоксальных семьях замужние женщины брили голову и ходили в париках. Свободомыслящие дамы из верхней части города демонстрировали замысловатые причёски.
Ицик узнал бабушку в ту пору, когда её уже реже приглашали готовить свадьбы или иные застолья в еврейские дома. Она была умелая повариха, и в городе её знали. Знали её и на рынке, особенно в мясных и рыбных рядах, ведь без фаршированной рыбы представить себе стол было невозможно. Если замуж выдавали бедную девушку, бабушка отправлялась на рынок к концу дня, когда цены снижались, ибо рыба засыпала. Она нещадно торговалась и покупала задёшево. Поскольку покупала она много, не меньше пуда, продавцы дорожили выгодной покупательницей, уступали, иногда даже отдавали уже неходовой товар бесплатно.
Покупка кур была настоящим ритуалом. Дешевле было купить живую птицу, да и вкуснее она была в бульоне. На базар их привозили в больших клетках. Хозяин связывал жертве ноги. Покупательница брала курицу или петуха (для холодца годились только матёрые петухи со шпорами), поворачивала вниз головой, невзирая на хлопанье крыльев и отчаянное кудахтанье, дула в перья под хвостом, чтобы убедиться, нагуляла ли птица достаточно жира. Синюшные отбраковывались. Если покупала еврейка, куру тут же несли к шойхету-резнику, чтобы она покинула этот мир по всем правилам кашрута. Затем она попадала в руки женщин, которые мигом ощипывали тушку. Эти услуги были платными. Но для больших застолий бабушка покупала битую птицу, брала дюжину-другую, причём на каждой тушке стояло клеймо кошерности. В городе существовала, как бы теперь выразились, развитая инфраструктура по обслуживанию еврейского населения. Но вернёмся к заботам бабушки, поварихи по вызову.
