— Не слыхал! — холодно сказал Сумароков. — Что ж, не смею задерживать, покойной ночи!.. Да, вот что: на будущей неделе хочу театральным ценителям показать Дуняшино уменье. Так ты, коли не скучно, приходи! Только без твоего приятеля… Я, сударь, новых знакомств не ищу…
Ерменев пошел вдвоем с Петрушей Страховым.
— Значит, ты Егорушку давно знаешь? — расспрашивал художник. — Вот не предполагал.
Он рассказал, как они нашли малыша, сбитого лошадьми, как провели лето в Сивцове.
— Это правда, что родные Егорушки живы? — спросил Ерменев. — Или ты просто утешить хотел?
— Правда… Мать померла, а отец с братом живы. Они… — Петруша оглянулся. Улица была пустынна. — Обещайте, что никому не скажете!
— Обещаю!
— Отец его — бунтовщик! У нас прятался, потом ушел совсем. А братца его, Ваську, вы однажды видели.
— Я?..
— Ну да! Помните, на Красной площади?
— Вон оно что!..
Ерменев вдруг ясно представил себе драный, с чужого плеча зипун на маленькой фигурке, засохшую грязь на босых пятках, злой огонек в глазах.
— Высекли его тогда и отпустили, — продолжал Петруша. — Пришел к нам, переночевал — и след простыл… Верно, отправился отца искать.
— Жестоко иной раз судьба над людьми шутит! — задумчиво сказал Ерменев. — Брата батогами потчуют, отцу приготовлена то ли каторга, то ли виселица, а малыш произносит хвалебную оду Орлову с Еропкиным. «Войди с веселием покой, войди в российские границы!..» — повторил он запомнившийся стих. — Такого ни в одной трагедии еще не придумано…
Качель взлетала все выше. Дуняша крепко уцепилась за веревки. Щеки ее пылали, прядь волос выбилась из-под цветастого платка.
— Ой, дух захватило! — крикнула она наконец.
Ерменев, смеясь, понемногу замедлял полет качели.
— Напугалась? — Он помог девушке спрыгнуть на землю.
— Нисколечко! Только голова чуточку вскружилась.
— Ну пойдем погуляем!
День стоял ясный, теплый. Солнце уже близилось к закату. Это было первое после долгого перерыва гулянье под Новинским.
Посреди поля высился шатер, похожий на огромный колокол; на его вершине развевался пестрый флажок. У шатра толпился народ. Сидельцы, зачерпывая из бочонков длинными ложками — крючками — водку, подавали ее посетителям. По сторонам шатра раскинулись палатки поменьше, крытые рогожей и лубком. На прилавках стояли жбаны с брагой, подносы с пряниками, яблоками, орехами.
— А ну, кому сбитенька имбирного! — выкрикивали зазывалы. — Подходи, народ православный!
— Барин хороший! — обратился один к Ерменеву. — Угости свою красавицу!
Художник выбрал несколько печатных пряников, наливных яблочек и сластей и, уплатив, подал Дуняше. Девушка зарделась от удовольствия.
— Вина не хочешь ли? — предложил Ерменев.
Дуняша отрицательно покачала головой.
— А я, пожалуй, хлебну немного.
— Не нужно! — попросила девушка.
— Не беспокойся, от одной чарочки не захмелею.
Ерменев осушил поднесенный сидельцем «крючок», закусил пряником.
На лужайке расположились музыканты с гуслями, гудками, сопелями. Посреди широкого круга зрителей, помахивая платочками, плыли девушки в праздничных накидках, наброшенных поверх сарафанов. Навстречу им важно выступали парни, заложив руки за пояс.
Дуняша смотрела на пляску, плечи ее слегка задвигались.
— Эх, досада! — сказал художник. — Не мастер я плясать, а тебе, вижу, охота.
— Вот уж ничуть! — Дуняша потянула его в сторону.
…На помосте возвышалась странная фигура: мужчина в сажень ростом с широченными плечами и выпяченной, как железный панцирь, грудью; длинные космы черных волос падали на плечи.
— Чудо природы! — объяснил стоявший на помосте приземистый толстяк. — Господин Рауль с далекого острова Мартиника. Имеет росту три аршина два вершка, весу — девять пудов шесть фунтов. Папаша его — французский купец, матушка — арапская принцесса. До десяти лет был парнишка Обыкновенный, потом почал расти и все растет, хоть ему ныне уже двадцать годов. А до каких пор вырастет — неизвестно! Жрет сырое мясо по десять фунтов на день, вина выпивает три штофа и нисколечко не хмелеет… Подайте, люди православные, малютке на пропитание!
Толпа, глазевшая на чудо природы, захохотала. Оборванный мальчишка с деревянной миской в руках пошел собирать монетки. Зрители давали охотно… Ерменев тоже бросил в миску несколько грошей.
— Сейчас будет кормление господина Рауля! — объявил человечек с помоста и вынул из корзины огромный кусок кровавого мяса.
— Экое страшилище! — шепотом проговорила Дуняша. — Отродясь не видывала. Неужто еще будет расти?
— Право, не знаю, что тут забавного? — пожал плечами художник. — Урод, убогий человек — только и всего… Вот ежели бы балаган поглядеть или кукольную комедию, — это дело другое. Да разбежались из Москвы все скоморохи.
У одной из палаток на корточках сидела старая цыганка. Перед ней на земле были рассыпаны бобы, разложены кости с непонятными знаками, на жаровне тлели уголья.
— Подари пятачок, боярин! — крикнула старуха. — Судьбу расскажу.
Дуняшины глаза заблестели. Ерменев кинул монету в подол цыганки.
— Мне не надо, я и сам колдун, — сказал он. — А ей погадай!
