Старуха долго разглядывала руку девушки. Потом, притянув Дуняшу к себе, зашептала на ухо…
— Что ж тебе на роду написано? — спросил художник, когда гадание было окончено.
Дуняша молчала.
— Что-нибудь дурное?
Девушка задумчиво поглядела на него и опустила голову. Они пошли дальше, миновали шумное поле и свернули на узкую улицу. За плетнями стояли бревенчатые избы, по пыли бродили козы, пощипывая молодую траву. У колодца, с ведрами и бадьями, толпились бабы. Из-за заборов доносился нежный запах распускавшейся черемухи. Улица вышла на косогор, внизу извивалась Москва-река, позолоченная отблеском только что закатившегося солнца.
Ведя девушку за руку, Ерменев стал спускаться по крутой тропинке. На берегу не было ни души, пахло сыростью и смолой. Они присели на днище опрокинутой лодки. Отблески на реке погасли, с противоположного берега — от Дорогомиловской слободы — поднимался полосой туман.
— Я знаю, что тебе старуха напророчила, — шепнул Ерменев.
— Что?
— Она сказала: «Это твой суженый».
— Как ты узнал?
— Разве не говорил я тебе, что и сам колдун, пошутил Ерменев.
— Да, так она сказала!
— Ну, значит, верно гадает! — сказал художник.
Он осторожно обнял ее плечи, повернул лицом к себе. Губы ее были полураскрыты и холодны.
— Душенька моя! — тихо сказал Ерменев. — Хочу, чтобы мы с тобой были вместе до самой смерти… Пойдешь за меня?
— Да ведь я крепостная! — вздохнула девушка.
— Это пустое! — ответил художник. — Попрошу Александра Петровича, он тебе вольную даст… Мне не откажет! Вот только съезжу в Питер, ворочусь и обвенчаемся!
— Так ты уезжаешь! — воскликнула Дуняша.
— Совсем ненадолго… По службе дело есть. И семье помочь… Матушка у меня хворая, бедствует. Братишка — недоросль, грамоты не знает. Надобно о них позаботиться. Недели на две отлучусь, не более. Ты не тревожься!
Девушка вдруг порывисто обвила руками его шею, поцеловала в губы. Они долго сидели молча, тесно прижавшись друг к другу… На другом берегу светились дрожащие огоньки, лаяли собаки, С реки доносился всплеск весел…
— А еще цыганка так ворожила, — сказала Дуняша: — «Получишь от него немногую радость и великую печаль»… Вот как она сказала…
— Что ж, может, она права, — молвил Ерменев задумчиво. — Так чаще всего и бывает: много печали и мимолетные радости… Но кто знает: не этим ли и прекрасна жизнь?
Летом 1774 года в Москве стали готовиться к празднованию победы над турками. Со дня на день ожидали начала мирных переговоров.
Но в это время в самой Российской империи произошли важные события. На Яике вспыхнуло народное возмущение. Предводителем его был донской казак Емельян Пугачев, объявивший себя императором Петром III.
Грозное повстанческое войско овладело несколькими яицкими крепостями, отбило атаки царских генералов и теперь двигалось к Волге.
В Москве опять стало тревожно.
На дверях храмов, на стенах присутственных мест были расклеены указы государыни. Люди собирались кучками и какой-нибудь добровольно выискавшийся грамотей читал вслух:
— «Божьей милостью мы, Екатерина Вторая, императрица и самодержица всероссийская, объявляем…»
— Слыхали? — заметил разносчик с лотком, торговавший пирогами у церкви Федора Студита, близ Никитских ворот.
— Скоро злодею погибель!
— Уж этого ему не миновать! — засмеялся приказный, читавший указ. — Вздумалось, вишь, сиволапому царем стать! Мало пороли его, Емельку. Бывали и встарь на Руси такие разбойники, да конец всем один: плаха и анафема.
— Так-то оно так. А верно ли, что генералы обошли его? — усомнился пирожник.
— Слову царскому не веришь? — возмущенно воскликнул приказный. — Гляди, как бы сам в каталажку не угодил!
Расталкивая народ, приказный величественно удалился.
— А ведь ты верно догадался! — обратился к разносчику плечистый молодец с длинной русой бородой. — В указе сказано одно, а на деле — иное… Пугачевское войско на Казань идет. Оттуда уже все начальство сбежало.
— Ты почем знаешь? — недоверчиво спросил кто-то.
— Тамошний я… Только недавно в Москву прибыл, к сродственникам.
Русобородого обступили, стали расспрашивать: верно ли, что у Пугачева в войске одни воры да каторжные? Больно ли лют Емелька? Правда ли, что он с мужиков недоимки складывает?..
— Есть, конечно, и беглые каторжники, — отвечал приезжий. — Однако не всякий, кто в острог попал, вор и злодей. Нешто не знаете? И не столь их много, а больше казаки, крестьяне и мастеровые. А Пугачев не самозванец, истинно и есть он государь Петр Федорович! К простому люду милостлив, а с воеводами да помещиками, верно, крут и суров…
— Ну, коли так, спаси его Христос! — сказал пирожник.
Его поддержали одобрительными возгласами.
— На-ка вот! Возьми, сам прочитай! — Русобородый вытащил из-за пазухи несколько печатных листков. — Это его, государя, письма.
— Я грамоте не обучен, — развел руками пирожник.
— А ты грамотного сыщи, пусть прочитает! — посоветовал кто-то.
Люди потянулись за листками, русобородый охотно раздавал письма по рукам.
Вдруг угрюмый мужик в кучерском кафтане сказал:
— Вот ты каков! Сказывал, будто в гости прибыл к родичам… А зачем людей баламутишь?..
