— Чтобы я не сделал, ради вас, мадемуазель, — Арсений, с нескрываемой нежностью, смотрел на неё.
— Я не понимаю вас, — растерянность сквозила в её взгляде.
— И потом, вас мало любит мать, — продолжил он. — А меня не любит отец.
— Мне так больно, — глотая горький ком слёз, прошептала она. — Родители решили всё за меня, а я…
— Вам не нравился предложенный ими жених и, вы не захотели выходить за него замуж. Ваши родители считают, что он лучшая партия для вас. Верно? Они, по-своему, желают вам счастья.
Она подняла на него заплаканные глаза.
— Но они даже не спросили меня, чего я хочу, а чего нет.
— Я понимаю вас, — успокаивающе произнёс он и сжал её руку в знак поддержки. — Понимаю.
— А вы? — вытирая слёзы, спросила Ксения. — Вы бы послушали отца в таком случае?
— Нет. — Тихо, но твёрдо ответил он и отвёл глаза от пытливого взгляда девушки. Отпустил её руку. — Не послушал бы. Ксения Сергеевна, мы живём в мире, где люди очень жестоки.
— Пусть отец! — по её щекам медленно поползли слёзы. — Но я не ожидала такого от матери.
— Я верю. У вас доброе сердце и вы даже подумать не могли, что родители поступят с вами так вероломно. — Арсений с сожалением смотрел на неё. — Мне известно, что такое родительское вероломство. Испытал на себе, и тоже плакал. — Он подавил вздох. — Поверьте, о вас никто не подумает кроме вас самой. Наберитесь смелости и уйдите из монастыря.
Ксению смущал пристальный взгляд внимательных глаз. Ей стало не по себе. Щёки девушки вспыхнули.
— Вот мне и стало легче на душе, — она быстро, тыльной стороной ладони, вытерла следы слёз на заалевших щеках. — Спасибо вам, господин Рунич.
— Арсений, — он протянул руку, и взял в ладони её тонкие пальчики. — Для тебя, сестра, я — Арсений.
— Ксения.
Они стояли друг против друга, и молчали. Он продолжал держать в руке её маленькую ладонь. Казалось, девушка этого не замечала.
Арсений не отрывая глаз, смотрел на неё.
Она стояла так близко, и свет луны играл в её зрачках. Не высокая, хрупкая и тонкая. Синие глаза, из-под длинных ресниц смотрели доверчиво и печально.
От неё пахло цветами и юной свежестью семнадцати лет.
Наконец, Ксения произнесла:
— Пожалуйста, иди. Тебе нельзя здесь находиться.
— Я знаю. Но, — он смело взглянул в глаза девушки и, прижал её руку к сердцу. — Как мне забыть всё то, что ты мне рассказала, Ксения?
— Не надо больше об этом, прошу. — Она отняла у него руку. — Иди.
Он кивнул головой и быстро вышел за двери кельи.
***
Прошёл час с момента его ухода, а Ксения всё ещё не ложилась спать.
Выйдя из кельи, направилась в монастырский сад, чтобы вдохнуть ночной прохлады и успокоиться.
Вдруг, из-за колодца во дворе, выскользнула тёмная тень. Ксения вздрогнула. Но это было не привидение, а монахиня, сестра Ольга, вездесущий монастырский сыщик, которая следила за всеми и доносила матушке игуменье.
Ксения знала от сестры Дарьи, что Ольга появилась в монастыре четыре года назад.
Её бледное лицо, без бровей и ресниц, с выцветшими блёклыми глазами, с внушительным пенсне на тонком, длинном, как у цапли, носу, то и дело мелькало рядом с игуменьей.
Высокий, со скрипучими нотками, голос, постоянно делал замечания молоденьким монашенкам и послушницам, которых она неусыпно контролировала.
К тому же Ольга была заядлая сладкоежка и любительница поесть. Когда миновало время поста, она воздавала почести всему, что видела на трапезном столе, да так усердно, что от сытости глаза её соловели, а на лбу выступала испарина.
По рассказам Дарьи, до поступления в монастырь, Ольга жила в Москве, в Печатниковом переулке, в довольно приличной квартире. Она была замужем, муж её служил в полиции, но имел крутой нрав. Всё пенял жену, что не может родить ему ребёнка, и иногда наказывал. Не сильно, а так, для острастки. Ведь если муж не бьёт жену, значит, не любит. По тому, что синяки у Ольги не проходили, супруг её любил, и даже очень.
Ещё Прохора Спиридоновича раздражала истовая набожность супруги. Сам же он уважал трактир больше, нежели храм божий.
Платили мужу исправно, по двадцати шести рублей, и это позволило им собрать, к старости, небольшой капитал.
Как только супруг почил, Ольга, страдая от одиночества и потери единственного родного человека, решилась на то, о чём, в тайне от грозного супруга, мечтала всю жизнь. Посвятить себя Господу.
Внеся в монастырскую казну 180 рублей, по словам Ольги, всё, что было у неё за душой, она стала послушницей.
Три года истового послушания, смирения и молитв, и прошлой осенью, Ольга приняла монашеский сан.
В монастыре её недолюбливали. И не только за некрасивую внешность. Она была заурядной личностью, способной только наушничать и отравлять и, без того не радостную, монастырскую жизнь.
«Хорошо, что Арсений Андреевич вовремя ушёл. — Мелькнула в голове девушки тревожная мысль. — Может, мы ещё встретимся. Боже! О чём я только думаю? Нужно всё забыть. Забыть…»
От мыслей её отвлёк, пронзительно-скрипучий голос сестры Ольги.
— Почему вы не спите в столь поздний час, сестра?
