— Сегодня очень жарко. С твоим сердцем нежелательно столько времени проводить на солнце.
— Что поделаешь? — усмехнулся сын. — У меня дела.
— Можно узнать, какие?
— А-а, — махнул он рукой. — Ничего особенного.
— Сеня, я опасаюсь, что ты угодишь в какую-нибудь неприятность. — Резонно заметил Рунич. — Мне бы этого не хотелось.
— Не волнуйся, папа, самое главное я помню. И твоей репутации не нанесу урона.
Он насмешливо поглядел на отца, допил кофе и встал из-за стола.
***
Они виделись часто.
Иногда, забывая о времени, просиживали до самой зари. Ксения с удивлением слушала его бесконечные рассказы о Европе, о мире, от которого её скрывали стены монастыря.
Арсений был хорошим рассказчиком и, уводил девушку в далёкие страны и путешествия. Ко всему прочему он был деликатен и смешлив.
Ксения перестала его дичиться и смущаться, и каждый раз ждала наступления вечера в своей келье. Им никогда не было скучно вдвоём, и время пролетало быстро.
В один из таких вечеров, сказала:
— Арсений, я понимаю, что встречаясь с тобою здесь, наедине, я веду себя неправильно. Не знаю почему, но я уверена в твоей честности и искренности. И… мне нужна твоя помощь.
— Ты можешь довериться мне.
Она вздрогнула, посмотрела в его глаза, и её охватил страх. Страх. Вдруг, они больше никогда не увидятся? И чем дольше смотрела она в эти ласковые глаза, тем сильнее билось, сжатое сладостной болью, сердце.
— Я мечтаю уйти из монастыря и вернуться в мир. — собравшись с духом, призналась она. — Но не знаю, как это сделать.
— Я тоже мечтаю вернуться в Париж и продолжить учение. Однако, пока, это невозможно. Признаюсь, рядом с тобой, Ксения, я становлюсь самим собою. Не таким, каким меня сделал отец. Там, — он кивнул на двери. — Во мне живёт другой человек.
— Какой другой?
По её испуганно-удивлённым взглядом, он потупился.
— Тебе лучше этого не знать. Когда-нибудь ты услышишь обо мне не самое лучшее. Возможно, от матери. Только прошу тебя, не верь никому. Потому что, ты единственная знаешь меня настоящим.
Ксения подавленно молчала.
— Скоро рассвет, — он скользнул взглядом по окну. — Мне пора уходить.
Направился к дверям. Вдруг остановился у порога и, обернувшись, спросил:
— Ты будешь ждать меня, сестричка?
— Буду, — пообещала она.
***
Со дня самоубийства Ушакова прошло не мало времени, но отец и сын, старались не касаться в разговоре, этой страшной темы. Доверительных отношений между ними, по-прежнему, не получалось.
Открыто они не враждовали, однако Арсений избегал общения с отцом, а последний месяц и вовсе замкнулся в себе.
По вечерам, он редко посещал ресторан и игорный зал и, часто, ночами, отсутствовал дома.
Эти ночные прогулки волновали Андрея Михайловича больше всего. От своего сына ничего хорошего он не ждал.
Обеспокоенный, он попытался узнать у прислуги, куда ходит своевольный мальчишка.
— Он возвращается на рассвете, — докладывала ему Екатерина за утренним кофе.
— Трезвый?
— Да. Может, он спит в каком-нибудь публичном доме, — предположила девушка.
— Как протрезвеет — идёт домой.
Андрея не успокоило, и даже покоробило такое грубое предположение о сыне.
«Где он пропадает? Не дай Бог, увиваясь за чужой женой, нарвётся на дуэль. А может, он курит опиум, в каком-нибудь притоне. Что ни возьми, одно другого не лучше».
Эти мысли не давали господину Руничу покоя. Беспокойство заставило его, ближе к полудню, заглянул в комнату сына.
Она была пуста. На столе стояла чашка с недопитым чаем, булочки на тарелке, варенье. Рядом лежали несколько исписанных листков бумаги.
Андрей взял в руки один из них и прочёл.
«Очи — долу. Тонки пальцы,
Тянут солнечную нить.
В узкой келье — рамки, пяльцы —
Так удобней злато шить.
Нижешь бисер под молитву:
„Господи! Помилуй мя…“ *
Мастерством, вступая в битву,
За Небесного Царя.
В добровольном заточенье,
Исполняешь свой обет.
Чистоты твоей свеченье,
Украшает шелка цвет.
И ложиться нити гладко,
Под огарочек свечи,
Под мерцание лампадки,
Да молитвы горячи.
Льется солнце сквозь решетки,
Монастырского жилья.
Белы руки. Черны четки…
Голубица, ты моя!»
Стукнула входная дверь. Андрей Михайлович оглянулся. С полотенцем на плече и мокрыми волосами, на пороге стоял сын.
— Не плохо написано, — одобрил он, но, тут, же добавил. — Только, всё это стихосложение — полная ерунда.
Вытирая полотенцем влажные волосы, сын отозвался:
— Тогда не читай. Я не навязываюсь тебе со своими стихами.
— Зашёл спросить у тебя. Где же ты всё-таки пропадаешь ночами, а? Мне очень любопытно это знать. Тебе стала неинтересна игра. Помниться, раньше ты любил наблюдать за ней.
— С некоторых пор не люблю.
— С каких это таких пор? — напрягся Рунич.
— С тех самых, как здесь стали кончать жизнь самоубийством.
— Ты о старике Ушакове?
Сын не ответил. Достав из шкафа, свежую рубашку, стал переодеваться. Андрей, наблюдая за его сборами, поинтересовался:
— Опять уходишь?
— Какая тебе разница?
— Сядь! — Андрей Михайлович сурово смотрел на сына.
Арсений опустился на стул и уставился в глаза отца.
— Я хочу знать, какие у тебя могут быть дела в городе?
— Это моё личное дело. Я не маленький ребёнок давать тебе отчёт.
