Не волнуйся, Ангел мой, за меня! Брат твой, Танасис, ни на шаг от меня не отходит, не даёт мне без охраны из штаба выйти! А старый Аристид кормит и поит меня по часам, как ты ему и велела. Ни жизни, ни здоровью моим в сём благодатном климате ничего не угрожает.
Страдаю без тебя, душа моя! Надеюсь, что тягота твоя разрешится в срок и забот тебе не принесёт. Знаю я, что сам Великий князь участие в тебе принимает, лучших врачей к тебе шлёт, но всё одно, беспокоюсь… Тяготит меня, что не могу во время сие быть подле тебя, но служба и долг мой принуждают меня к этому.
Потерпим ещё несколько, Ангел мой, и будем молиться Богу, чтобы нам после того никогда боле не разлучаться.
Твой Наварх[9] Феодорос'.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Я устало вытянул ноги, утомлённый Вильной, которой я посвятил сегодня весь день. Планировалось, что я проинспектирую строительство — в городе возводилось так много новых зданий, включая железнодорожный стан, как в здешней жизни стал называться вокзал, на который совсем скоро будут приходить поезда из Центральной и Северо-западной России. Увидеть и оценить все работы было и так весьма непросто, даже за те три дня, которые я собирался посвятить этому делу. Однако подоспели ещё и новости из Европы, которые пришли так не вовремя. Новости, сулившие нарушение наших планов.
Мне хотелось выругаться, но такого я давно себе не позволял, дабы не провоцировать подобное поведение среди моих подданных. Как же тяжело, что с Мадридом нельзя связаться телеграфом, не помешало бы мне сейчас поговорить с Обресковым. У меня почти все большие дипломаты в разъезде: Самарин в Париже, Мазурский в Испагане, даже Штернберг укатил договариваться в Маратху. Ну, зато техника уже вполне позволяет поговорить со старым мудрым другом.
— Вызывай, братец, Цареград, Великого князя… — привычно обратился я к младшему секретарю-телеграфисту, Моисею Сатлинскому, преданно смотрящему на меня. Я забрал себе и своим сопровождающим для проживания и работы дворец Виленского генерал-губернатора, где связь уже была налажена.
— Как здоровье, Григорий Александрович? — начал я беседу.
— Не жалуюсь, государь! — с ходу расшифровал сообщение секретарь.
— Новости от Ушакова?
— Сил ему не хватает, государь, без англичан — совсем басурмане стыд потеряли, намедни два судна купца Мокрисова захватили. Фрегаты все в разгоне, ловят этих татей.
— Ясно, Гриша. — поморщился я, — Что делать, пусть терпит, в следующем году легче станет.
— Знает он, Павел Петрович, однако всё одно тяжело ему.
— Ведомо мне это, Гриша. Ничего нового не придумать. Однако не о том я хотел побеседовать. Вслед за королём Георгом, написал мне и император Франц.
— И этот тоже? Что-то совсем они разволновались, государь. Чего хочет? И ему наш посланник недостаточно родовит?
— У нас в Вене пока и посланника-то нет, Штакельберг всего исправляет дела, да и барон всё же… Нет, всего лишь укоряет братец Франц меня в переговорах с Моро за его спиной, мягко так укоряет…
— Всего-то?
— Именно так, Гриша. Дескать нехорошо это — не по чести. Переговоров личных просит. Дескать, можно решить все вопросы… Опасаюсь я, Гриша, что к императору ум вернулся. Не положил ли он, что воевать с нами не стоит, как думаешь?
— Что ты, государь. Как ему после такого без войн обойтись? Вся Европа судачит, что император-неудачник всё проиграл да растратил, всех союзников обобрал. Сам Суворова в Париж затолкал — голодом его морил да унижал всячески, а тот взял и французов победил, а император никого победить и не смог. Нет у него путей иных, кроме как воевать. Нет, может он, конечно, всё так нам отдать и признать нашу мощь, но не таков Франц, не таков… Время он тянет, чтобы усилить свои позиции в Германии и Италии, да, может, ещё и вперёд нас с Моро договориться.
— Ну, положим, с Моро договориться так просто у него не выйдет — слишком уж многого Франц хочет, да и Георг на него сильно в обиде будет… Но и дать ему усилиться в Европе никак нельзя. Так что думаешь-то, Гриша, как отвечать-то ему? Что-то в голову ничего не идёт…
— А с Георгом-то, что решил, государь? — вопросом на вопрос ответил Потёмкин, — Как его урезонить в его наглости неимоверной?
— Ты что-то придумал, Григорий Александрович?
— Да всё просто, государь! Кто таков король британский, чтобы императора российского укорять неблагородством посланника его? Укажи ему, что Черкашин одной твоей верительной грамотой определён лицом, твою персону представляющим! Не ему, собаке немецкой, что корону носит токмо с согласия своих вельмож, на тебя задираться! Да ещё и в газеты послание передать. Такого позора, Георг точно не выдержит.
— Не слишком ли будет, Гриша?
— Георга и так не любят, государь. Даже капитаны и матросы, что в Цареград приплывают, ворчат, что всякие свободы их он душит и достатка всячески лишает. А уж коли глупость его на публику вынести, смеяться начнут. Чем плохо? Воевать с ним всё одно придётся…
— Так, пока мира с Моро нет, опасно новую войну открывать. Французы-то чай не дураки!
