Уважаемый господин М. полностью

Наступает тишина, если вообще можно говорить о тишине в гуле возле лестницы. У С. буквально отвисает челюсть, и – странное дело – от этого он кажется не старше, а, наоборот, моложе. «Ребячливее», – мысленно поправляет себя М.; в нашем возрасте, наверное, уже хотя бы по разу видел всякое, так что редко удивляешься чему-нибудь по-настоящему, но то, что он видит на лице С., – это не удивление, это полное смятение.

Первым нарушает тишину Н.

– Вот как, – только и говорит он.

– Да, – говорит издатель. – Я тоже в первый раз подумал: уж не ослышался ли?

– Что ты имел в виду? – спрашивает С. – Что ты, черт побери, хотел этим сказать?

М. смотрит в глаза своему старшему коллеге. Он плачет? Трудно сказать. Если хорошенько подумать, С. всегда плачет. М. пожимает плечами. Больше всего ему сейчас хотелось бы еще раз посмотреть запись. Хотелось бы подумать: «Вам же понравилось?» Хотелось бы сказать. Им, своим коллегам. «Вам же понравилось? Это же не так ужасно?»

Он пытается, но ничего не выходит; он проводит по губам кончиком языка.

– Но ведь срок давности уже давно истек? – говорит Ван дер Д. – Они же не будут завтра стоять у тебя под дверью!

Это было задумано как шутка, но никто не смеется.

– Не знаю, что на тебя нашло, – говорит Н. – Это прежде всего несвоевременно. Во всяком случае, учитывая то интервью в журнале… Ты, наверное, мог бы немножко помолчать.

«Какое интервью?» – хочет спросить М., но тут же понимает, что речь могла идти только об одном интервью. Тогда это странно, ведь Мари Клод Брейнзел уверяла, что предварительно пошлет ему текст, а он пока ничего не получал.

Однако есть и кое-что другое. Ему совсем не по душе тон Н. Так не выговаривают коллегам. И уж по крайней мере в присутствии других коллег.

– Мы живем в свободной стране, – отвечает он. – Нас когда-то освободили, насколько я помню. Чтобы мы снова могли говорить что хотим.

– Ну, если бы это зависело от твоего отца, то освобождение не состоялось бы никогда, – говорит Н. – Тогда бы мы все тут, – он обводит рукой коллег и издателя, – сидели в концлагере. В лучшем случае. Наверное, нас уже давно прихлопнули бы где-нибудь в лесу и сбросили в общую могилу.

М. уставился на него. «Откуда это вдруг?» – спрашивает он себя. Всем известно, что Н. – высокомерный и самодовольный мудак, но не припомнить, чтобы он когда-нибудь в таком тоне выговаривал М. При всех. Тот факт, что М. еще не читал свое интервью в журнале, теперь оборачивается против него. Он смотрит на остальных. С. опускает глаза, В. отводит взгляд, Л. пожимает плечами, Ван дер Д. делает вид, что у него в вине что-то плавает, что-то требующее всего его внимания. Единственный, кто продолжает смотреть на М., – это издатель; взгляд у него теперь не торжествующий, а прямо-таки вызывающий – глаза, жаждущие скандала.

– Я попросил бы оставить в покое моего отца, – говорит наконец М. – В то время он сделал свой выбор, но уже не может этот выбор объяснить.

– Речь о том, что ты, наверное, мог бы и отдавать себе отчет, что говоришь, – говорит Н. – Именно ты, М. В своих книгах ты всегда искусно извлекал выгоду из своего прошлого и своего происхождения. Это тоже возлагает на тебя некоторую ответственность. Когда кто-то вроде тебя допускает такие выражения о голландском Сопротивлении, это воспринимается иначе, чем если бы то же самое сказала какая-нибудь чокнутая бестолочь. И особенно в сочетании с грязным бельем, которое теперь вывешено в том интервью. Нет, по-моему, это откровенная пошлость.

«Но ведь Сопротивление – это тема? – хочет ответить М. – Тема этого празднества. Может ли тот, кто делает Сопротивление темой празднества, задним числом ныть, если кто-то ставит примечание на полях?»

– Разве то, что теперь нам можно говорить все, означает, что мы должны все говорить? – добавляет С. – Нет, М., этого я не понимаю. Прежде всего у тебя, с твоим-то прошлым.

«Боже, куда нас заносит! – думает М. – Свобода слова… Да еще и границы свободы слова».

– Совершенно с тобой согласен, С., – говорит М. примирительным тоном.

Во всяком случае, он надеется, что его голос звучит примирительно, потому что внутренне он уже кипит – кастрюля кипящей воды, можно убавить газ, но холодной вода не станет.

– Однако есть вещи, которые когда-нибудь должны быть высказаны, иначе их уже не скажет никто. Я вовсе не стремлюсь кого-то оскорбить, это тоже часто путают – свободу слова и требование права оскорблять всех и каждого.

– Но есть культуры, религии, мне нет нужды их называть, которые чувствуют себя оскорбленными по любому ничтожному поводу, – говорит Ван дер Д. – Должны ли мы подвергать себя самих цензуре и держать рот на замке, потому что кто-то может почувствовать себя оскорбленным?