И вот наконец это осталось позади, и мы потянулись из зала. Вы кивали направо и налево, пожимали кому-то руку, другие хлопали вас по плечу. Вы представляли меня: бургомистр, министр, коллега, Ана осталась дома с нашей больной дочкой, это мой сосед. Бургомистр, министр и коллега из вежливости подавали мне руку, потом снова от меня отворачивались, иногда даже буквально, всем туловищем. Так мы в итоге и добрались до лестницы возле мужского туалета.
Мне бы не хотелось теперь, задним числом, утверждать, что с самого начала в воздухе висела какая-то неловкость. Но возможно, у вас сложилось именно такое впечатление? Не знаю, что-нибудь в лицах и взглядах ваших коллег, как они больше смотрели друг на друга, чем на вас. Я могу ошибаться, я же не знаю, как смотрят друг на друга писатели, – возможно, они смотрят так всегда.
Я не единственный посетитель мужского туалета. Нас тут перед умывальниками стоит, наверное, человек пять. Известные лица, менее известные лица; одно, по-видимому, весьма известное лицо как раз выходит из кабинки.
Мы переглядываемся. Никто не хочет выходить первым. По другую сторону от двери все еще раздаются возбужденные голоса, но уже чуть дальше, – похоже, что суматоха перемещается. Удаляющаяся гроза, промежуток между вспышкой молнии и рокочущими раскатами грома становится все длиннее, еще немного – и все миновало.
Наконец я все-таки первым оказываюсь у двери, первым открываю ее и выхожу из туалета.
На полу под лестницей лежат два старика. Точнее сказать, один старик лежит спиной на бордовом ковре, его затылок в неловком кивке прижат к нижней ступеньке, а другой старик сидит на нем, сжатым кулаком он бьет лежащего по лицу. Ковер усеян осколками стекла.
Вокруг дерущихся образовался полукруг: мужчины в смокингах, мужчины в пиджаках, мужчины в джинсах и рубашках. На почтительном расстоянии. Никто ничего не делает. Никто не вмешивается. В этом полукруге есть и женщины: женщины в вечерних платьях, женщины в дурацких шляпах и еще более дурацких платьях, – но женщины стоят чуть позади, за мужчинами.
– Свинья!
Я подавляю в себе первое побуждение броситься, схватить вашу руку со сжатым кулаком, который снова заносится для следующего удара, и сказать, что, наверное, уже хватит. Я засовываю руки в карманы и нахожу себе местечко среди зрителей.
Я делаю как остальные.
Я не делаю ничего.
Это приятно, он и не знал, что это может быть так приятно. Он резко всаживает кулак с выступающими косточками в верхнюю губу Н., нос он обработал уже достаточно, вокруг было слишком шумно, он не мог слышать треска, но ощущал его. Может быть, ему надо было сделать это уже давно, он имел в виду – не только с Н. (конечно, и с Н., обязательно с Н.!), но и со всеми остальными, кто всю жизнь путался у него под ногами. Со всеми этими неудачниками, законченными и не совсем, которые завидовали его успеху. Иногда надо отставить разговоры и действовать. В годы войны коллаборационистов расстреливали прямо на пороге их дома. Разговоры хороши для мирного времени. Да, надо было сделать это раньше, понимает он теперь, снова занося кулак.
Он много говорил в своей долгой писательской жизни, но еще больше молчал. Десятки, а то и сотни явных и прикрытых оскорблений, завуалированных язвительных намеков, ни на чем не основанных обвинений он проглотил. Обычно он не раскрывал рта, отворачивался, выходил из-за стола. Но иногда он был очень близок к этому. «Еще одно слово… – мысленно говорил он обидчику. – Еще одно слово – и твой рот закроется навсегда. Еще одно оскорбление, преподнесенное как ироническая ремарка, – и твоей голове конец». Но всегда случалось так, что тот, другой, вовремя осознавал, что рискует здоровьем, а может быть, и жизнью. Что-то во взгляде М., должно быть, предостерегало его, ничтожная перемена в дыхании М. показывала, как они близки к тому, чтобы перейти какую-то границу: две машины, несущиеся навстречу друг другу по узкой дороге, кто из них двоих первым уступит и вылетит на обочину? Почти никогда, к сожалению М., другой в таких случаях не показывал ему спину – должно быть, как раз вовремя понимал, что имеет дело с псом. Опасным оскалившимся псом, дворовым псом на ферме, где тебе нечего делать. Не отводить взгляда, медленно отступать, ни в коем случае не поворачиваться спиной. Нет, они были хитрее: чтобы сохранить лицо, они быстро меняли тему.
Глаз. Глаз представляет собой в высшей степени
