Уважаемый господин М. полностью

Утром второго рождественского дня он для начала полчаса простоял под душем. Он три раза вымыл голову. Потом намылил лицо пеной для бритья. Казалось, его одинокий рождественский ужин накануне вечером был уже давным-давно, в какой-то прошлой жизни. Вынимая куриную грудку из духовки, он не мог сдержать слез. То были слезы жалости к самому себе. Он видел самого себя одиноким мужчиной, каким и был, но со стороны, как в кино: мужчина готовит превосходное блюдо для своей возлюбленной, он зажигает свечи и уже наливает себе бокал вина – но возлюбленная не появляется, она проводит время с тем, другим, как догадывается публика, которая затем вытаскивает бумажные платочки.

Совсем ненадолго, на долю секунды, когда первая полоска гладко выбритой кожи чудесным образом появилась из-под белой пены, у него снова защипало в глазах, но он оправился. Он подумал о Лауре. Он думал о ней словно о ком-то, без кого жизнь все еще имеет смысл. Быть выше этого, сказал он про себя. Итак, я скоро должен туда приехать. Я приехал только поздороваться. Я сразу же поеду дальше, в Париж. Но мы ведь можем остаться просто добрыми друзьями? Нет, так нехорошо, это прозвучало бы слишком заискивающе, как будто она, согласившись остаться друзьями, сделала бы ему одолжение. Никаких вопросов, наставлял он себя. Вообще избегать вопросительной формы. Меня ждут сегодня вечером в Париже. Мы можем просто остаться друзьями. Теперь, сам того не желая, но не в силах сопротивляться, он подумал о Германе – и в ту же секунду нечаянно провел опасной бритвой по щеке. Сразу пошла кровь. Не так много, но как, наверное, всегда бывает с порезами при бритье: едва почуяв свежий воздух, кровь все течет и течет. «Черт побери!» – обругал он скорее мысль о Германе, чем текущую кровь. Что же она нашла в этом тощем юнце? Его и мужчиной-то трудно назвать. Учитель взял полотенце, осторожно стер немного пены и промокнул ранку.

С тех пор как Герман был с Лаурой, он иначе вел себя на уроках. Он откидывался на стуле, держа ручку в зубах, его длинные ноги высовывались из-под стола. Но еще больше, чем развязная поза, говорили его глаза. «Теперь я с ней, а ты – нет», – говорили они. Надо было бы что-нибудь ему сказать – так, развалившись, нельзя сидеть в классе, – но Ландзаат остерегался. Ему была известна репутация этого тощего парня, он мог угадать, что тот ответит. Тебе это мешает? Кровотечение остановилось быстрее, чем он ожидал; он со всей осторожностью выбрил щеку вокруг тоненькой красной линии. Я так сижу, потому что мне плевать, что ты тут рассказываешь. Надо смотреть, чтобы опять не порезаться. Дышать спокойно. О чем же это Герман спросил его как-то раз? Что-то о Наполеоне… нет, вспомнил: о любовнице Наполеона. Этот вызывающий тон! Намекающий взгляд, когда он произносил слово «любовница». Он хотел пропустить этот вопрос мимо ушей, но не получилось. Он разошелся. «А почему ты вдруг этим заинтересовался?» – спросил он; должно быть, весь класс это видел, слышал, как задрожал его голос. А потом он посмотрел на Лауру. На Лауру, которая после осенних каникул сидела в классе рядом с Германом. Он беспомощно посмотрел на нее и мысленно досчитал до десяти, на пяти испугавшись, что расплачется прямо на месте. Сначала Лаура опустила глаза, но на семи она посмотрела на него. Совсем чуть-чуть… восемь… она ему улыбнулась, а потом… девять… она пожала плечами. Это было как луч солнца к концу дождливого дня, надежда на малую толику тепла, которое сможет высушить промокшую насквозь одежду. Улыбнувшись и пожав плечами, Лаура, пусть всего на полторы секунды, открестилась от своего нового дружка.

После уроков он поймал ее на велопарковке.

– Мне надо с тобой поговорить! – задыхаясь, сказал он.

Она несколько раз огляделась вокруг, прежде чем ответить:

– О чем? Мы уже все выяснили.

В это время в туннельчике, соединявшем велопарковку с подвалом школьного здания, раздался смех; несколько ребят из выпускного класса прошли к своим велосипедам, закуривая сигареты и самокрутки.

– Я видел, – сказал он быстро. – Я видел, как сегодня на уроке ты улыбнулась мне и пожала плечами.

Он выдержал небольшую паузу и сделал глубокий вдох для следующего вопроса – вопроса, который он задавал себе все последние недели, одну бессонную ночь за другой, ворочаясь в кровати.

– Ты счастлива с ним, Лаура? Ты по-настоящему счастлива? Это единственное, что мне надо услышать.

Носком правой туфельки Лаура повернула педаль велосипеда кверху – чтобы при необходимости сразу уехать, понял он.

– Сегодня я улыбнулась тебе и пожала плечами, потому что пожалела тебя, Ян. По-моему, ты был жалок. Я не хочу, чтобы весь класс видел тебя таким, это невыносимо. Я хочу сказать, видел бы ты сам, как выглядишь. Как ты… как от тебя пахнет. Нельзя же доводить себя до такого.