Придет ли он в ярость? Или даже при таких обстоятельствах останется учителем? Который сам ничего не знает, но назначен поддерживать других в их невежестве. Взрослый мужчина всего тридцати лет, который говорит о себе, что «и сам был молодым».
Да, я должен смотреть на него с ледяным спокойствием – уже скоро, когда выложу ему, что мы не успеем в Слейс до темноты. Я буду его снимать и снимать, в его растерянности, в его отчаянии, возможно, в его ярости. Но пока еще рано, пока я должен его успокоить – мы на пути в Слейс, в гараж, и если немножко повезет, то завтра утром он сможет продолжить свой путь в Париж.
– Ах, – сказал я. – Из-за этого расстраиваться… Даже не верится. Они же взрослые люди. И какой же это был учитель или учительница, кого это расстроило? – спросил я просто для приличия, потому что уже, конечно, знал это, просто для поддержания нашей «нормальной» беседы. «Господин Карстенс не казался расстроенным», – подумал я, но не сказал этого.
– Чему ты улыбаешься? – спросил Ландзаат.
– Да так, вспомнил Карстенса, – сказал я.
И в тот же миг, в тот безрассудный миг, когда я сказал, не успев об этом подумать, когда я сказал в точности то, чего сначала говорить не хотел, я принял решение – я вдруг понял, что мне делать.
– Во всяком случае, он не казался расстроенным, когда я его снимал. Наоборот.
Я заметил это сразу, за те полторы секунды, в которые Ян Ландзаат не давал никакого ответа. Взяв время на размышление, он себя выдал. Я почувствовал, как у меня в голове волной поднимается торжество: это будет гораздо проще, чем я думал.
– Тебе нравится говорить такие вещи? – спросил он. – По крайней мере, это так звучит: как будто тебе самому это очень нравится. А что ты имеешь в виду, говоря «когда я его снимал»? Господи, да что же вы делали-то?
«Ам! – подумал я. – Клюнул». Вот так держишь перед собакой кусок колбасы, держишь его в воздухе, на полметра выше собачьей головы. Ни на миг нельзя ослаблять внимание, а не то подпрыгнувшая собака отхватит вместе с колбасой и кончики твоих пальцев.
– Этот Карстенс, конечно, не был моим другом, – продолжил он после короткой паузы, за которую снял свои черные рукавицы, потер руки и засунул их в карманы. – Просто он учитель не такого типа, как я. Но я считаю, что ни о ком нельзя так говорить.
– А что ты, Ландзаат, имеешь в виду под «учителем не такого типа»? Ты имеешь в виду учителя, который не сразу пытается воткнуть свой член в одну из учениц? Который просто делает то, что ему положено? Как господин Карстенс? По крайней мере, я не могу себе представить, как господин Карстенс слезает со своего табурета, чтобы приставать к какой-нибудь девочке из нашего класса. Как он на коленях умоляет ее сесть на его письку.
Это было потрясно. Это
Учитель остановился, он повернулся ко мне, но я шел дальше; через несколько метров я тоже остановился и в свою очередь повернулся к нему.
– Самая большая ошибка, которую допускают учителя вроде тебя, состоит в том, что они думают, будто они другие, – сказал я. – Прежде всего что они лучше. Они нравятся самим себе. Симпатичный учитель. Ты тоже о себе такого мнения, что ты прежде всего симпатичный учитель. Не такой строгий, как Ван Рют и Карстенс. Не такой до смерти скучный, как Постюма. Да нам насрать на симпатичных учителей. Изволь работать по-настоящему. По-настоящему, а не притворяйся. Ты чистой воды жулик, Ландзаат, это видно всем. Всем, кроме тебя самого.
Он смотрел на меня; в его глазах не было злости, скорее, они потускнели, стали унылыми. Он сделал несколько шагов в мою сторону, но я быстро отступил назад, одновременно доставая из кармана куртки камеру и снимая с объектива колпачок.
