Уважаемый господин М. полностью

Услышав о фотографиях, он беззвучно стонет. Он слишком хорошо их знает, этих фотографов, которые за счет его старой физиономии и усохшего старого тела хотят вылезти с «чем-то особенным». Фотографов с собственными идеями о том, какую форму должно будет принять это особенное, можно пересчитать по пальцам одной руки – таков его опыт. «Я думал взять вас с собой на скотобойню, – говорят они по телефону. – Или снять вас в сауне с одним полотенчиком вокруг пояса». Есть фотографы с лампами и зонтиками – фотографы, которые сначала сделают пятнадцать кадров поляроидом, прежде чем переходить собственно к съемке; фотографы, которые клянутся тебе, что им «хватит от двух с половиной до трех часов». Когда он приглашает их домой, они обходят все комнаты, потом долго качают головой, чтобы в конце концов, как каждый фотограф, которого он приглашает домой, поставить его у книжного шкафа. Один шутник спрашивает его, не хочет ли он улечься на кровать. Другой настоятельно просит сменить полосатую рубашку на белую, чтобы потом полчаса кусать нижнюю губу и глубоко вздыхать. «Если вы ничего не имеете против, я все-таки хочу разок попробовать с той полосатой рубашкой». Потом они долго стоят в задумчивости на балконе или передвигают стол к окну. «Не знаю, что со мной сегодня», – вздыхают они и снова качают головой.

Иногда фотографии предназначаются для какой-нибудь рубрики. Писатель у своего шкафа с компакт-дисками. Возле своей машины. Со своим домашним животным. У открытой дверцы своего холодильника. Список повседневных покупок писателя М. Через несколько недель после ухода фотографа он долго разглядывает на снимке себя в кухонном фартуке – противень и сбивалку он неловко держит перед животом – и задается вопросом, как он позволил этому зайти так далеко. Значит, безопаснее всего договариваться о встрече где-нибудь вне дома, хотя иногда это приводит к бесконечному позированию под железнодорожным мостом на фоне граффити, после чего фотограф все-таки опять качает головой и с печальным видом объявляет, что хочет еще немножко попробовать у стройплощадки на канале. «Может быть, у вас самого есть какая-нибудь идея?» Нет, у него нет. «Я же не спрашиваю читателей, нет ли у них какой-нибудь идеи для моей следующей книги?» – хотелось бы ему ответить, но он знает, что фотографа нельзя сердить. С новейшей цифровой техникой даже любителю ничего не стоит стереть всякий цвет с чьего-то лица, а вокруг прыщиков и прочих шероховатостей, наоборот, добавить коричневого или желтого. Он вспоминает фотографию, по которой могло показаться, что у него во рту нет ни единого зуба, только черные дыры. Поэтому он говорит: «Простое фото. Простое фото под этим деревом».

– Я подумаю, – говорит он издателю.

– О’кей, только не слишком долго. У них дедлайн. Мы должны ухватить самое позднее понедельник, иначе они возьмут кого-нибудь другого.

М. открывает дверь своего дома и входит в лифт; проезжая мимо третьего этажа, он не может сдержать улыбку.

– С кем это ты разговаривал в самом конце? – спросил в кафе его издатель.

– Да так, ни с кем, – ответил М. – Он просто хотел узнать, как стать писателем. Ты, наверное, знаешь таких.

Выходя на четвертом этаже, он все еще улыбается. Он обдумывает, что ему предстоит сделать; он мог бы позвонить Ане, нет, он должен позвонить Ане, но это можно и позже, думает он, вечером или завтра утром.

Войдя в квартиру, он сразу проходит в кухню, берет из холодильника банку пива, открывает ее и подносит к губам. В гостиной включает музыку – компакт-диск, который он чаще ставит, когда никого нет дома. Он вспоминает заключительную часть своего выступления, когда мужчина в безрукавке встал и широкими шагами двинулся к выходу.

– Я не обязан все это выслушивать! – выкрикнул мужчина.

М. пытается восстановить, что именно послужило поводом, – и не может как следует вспомнить. Это началось с Кубы. У М. не было никакого желания признать свою неправоту в отношении Кубы. Он всегда считал, что они слишком уж торжествуют, все эти деятели, которые после падения Берлинской стены и развала Советского Союза сразу заговорили, будто уже давно предсказывали, что это так и кончится, что у коммунизма нет никакого будущего.