Уважаемый господин М. полностью

– Сначала одно кафе, потом другое кафе, потом обратно в то первое кафе… Я думал, и правда рехнусь. Ну ладно, он мой друг. Другу дают выговориться, даже если это ни о чем.

– Но все-таки… я ужасно рада за Давида, правда, но…

– Ему надо было бы подольше посмотреть вокруг. Лаура, мы можем говорить об этом откровенно. Мы рады, что у нашего друга есть подружка, но – скажи, если я не прав, – есть в этой Мириам что-то, что тебя безмерно раздражает. Я увидел это по твоему лицу, когда к вам подошел.

– Да. Точно не знаю, что именно. Может быть, то, что она старается вести себя так мило и непринужденно. Как она бросается каждого целовать. Как она стоит, пощипывая Давида.

– Он тоже ее пощипывает. Нельзя ставить это в вину бедной девочке.

– Нет, но посреди столовой… Не знаю, по-моему, это так… так по-детски.

Она положила пальцы на кекс и пододвинула его к себе. Герман взялся за упаковку и слегка потянул.

– Можно? – спросил он.

– Делай что хочешь, у меня, вообще-то, нет аппетита.

– Нет, я не это имел в виду…

Он ухватил упаковку зубами и с силой разорвал ее.

– Пожалуйста!

– У меня нет никакого желания целую неделю терпеть такую девочку в Зеландии. Но не могу же я сказать это Давиду! Чего я не понимаю – это как он сам-то не понимает.

Герман пожал плечами:

– Чего же ты хочешь? Влюблен. Влюбленные юнцы. Что может быть прекраснее?

Лаура рассмеялась, но когда она посмотрела на него, он отвел взгляд и притворился, будто вдруг заметил что-то ужасно интересное в упаковке своего розового кекса.

– Мм… – сказал он. – Здесь нигде не указан срок годности. Может, это бессрочные кексы? Как твой на вкус?

Лаура не отвечала, она терпеливо ждала, когда он снова на нее посмотрит.

– Я тут подумал… – сказал Герман, положив кекс обратно на стол. – Я поговорил об этом с Давидом, и ему понравилась моя затея. Ну а теперь я не знаю, как он к этому относится. Вот и хотел предложить это тебе.

Наконец он посмотрел прямо на нее. И Лаура посмотрела в ответ.

– Что? – спросила она.

Она сложила руки за головой, откинулась на спинку стула и тряхнула головой, распуская волосы. Потом подняла их, словно собираясь завязать узлом, но снова отпустила. Между тем она не отрываясь смотрела на Германа, – может быть, ей показалось, но она увидела, что цвет его лица стал немного темнее.

– Я, значит, подумал… – сказал он поспешно, пододвигая к себе свой розовый кекс. – В прошлый раз в Зеландии… Вообще-то, мы тогда ничего не сделали. Я хочу сказать, ничего по-настоящему. Мы, конечно, рисовали всякие картинки для больной мамы Лодевейка, но как раз именно тогда, когда мы все этим занимались, я думал: разве это не здорово – делать что-то всем вместе? Добровольно. Для мамы Лодевейка, если хорошенько подумать, это все-таки отдавало благотворительной обязаловкой.

Лаура слушала вполуха; она размышляла, что бы ей такого еще сделать с волосами, но потом решила все-таки постараться слушать.

– Но мама Лодевейка уже умерла, – сказала она.

– Правильно. Это я и имею в виду. Уже ничего не надо. Но это еще не причина, чтобы ничего не делать. Может быть, это как раз единственная причина делать что-то.

Он снова отодвинул от себя кекс, до края столика, а потом еще наполовину за край, только чтобы тот не упал.

– Я так подумал: мы не берем в Зеландию ничего. Ничего чужого. Никакой музыки, никаких журналов и газет, никаких книг, только свои личные вещи. Саксофон Михаэла, гитару Рона, в крайнем случае – бонго Лодевейка, а я возьму свою кинокамеру. Я купил простенькую кинокамеру полгода назад. Восьмимиллиметровую. Сделано в Восточной Германии. Без батареек. С заводным механизмом. Ну ладно, вот моя идея: мы ничего не читаем, ничего не слушаем, телевизора там и так нет, значит все просто. Мы не испытываем никакого влияния внешнего мира. Закупаем продукты на три дня. А потом смотрим, что будет. Что происходит в голове, когда можно ничего не делать. Нет, я не так сказал, можно делать все, нельзя только пользоваться вещами из внешнего мира. Когда скучно, люди берут книгу, но разве не интереснее посмотреть, что будет, если ее не брать? Я вдруг придумал: у Лодевейка же есть магнитофон. Его мы тоже возьмем. Можем что-нибудь записать, если захотим. Музыку, разговоры, рассказы. Мне кажется, это здорово. Эксперимент. Может быть, ничего не получится и мы ничего не сделаем. Но, вообще-то, даже тогда нельзя будет сказать, что совсем ничего не получилось. Просто тогда результатом эксперимента станет то, что мы, по-видимому, не делаем ничего.

Герман сильно щелкнул по кексу; вращаясь вокруг своей оси, кекс взлетел кверху, но, прежде чем он упал, Герман поймал его в воздухе.

– О! – сказала Лаура.

– Это фокус, – с усмешкой сказал Герман. – Фокусам можно научиться, если достаточно долго упражняться. Но нельзя научиться придумывать что-то свое: только сделав это, понимаешь, получилось или нет.

Он взял кекс двумя пальцами и раздавил его, прямо через упаковку, в лепешку.

– Извини, – сказал он. – Я не хотел показаться всезнайкой. Как учитель.