Произнося последние слова, он смотрел прямо на Лауру, и теперь ей стоило огромного труда не покраснеть.
– Как, по-твоему? Давиду понравилась эта затея. Когда он еще не был влюблен.
– А что ты снимаешь? – спросила Лаура.
– Что?
– Ну, что ты снимаешь? Я и не знала, что у тебя есть кинокамера. Думаю, ты уже снял ею что-нибудь.
– Ну, все подряд. С Давидом. Как-то раз я встал у цветочной палатки – наискосок от моего дома есть цветочная палатка – и Давид снял меня из нашего окна – мы живем на третьем этаже, – а потом я подождал, пока подойдут несколько покупателей, и упал наземь прямо среди этих людей. Было здорово, я тебе как-нибудь покажу. Эти люди не видели камеры, а я притворился, что мне дурно, стал дергаться, вроде эпилептического припадка, они помогли мне подняться, и я просто ушел. Увидишь, как эти люди и продавец из палатки переговариваются, что-то вроде «Да что ж это такое?». Правда, здорово!
Лаура попыталась представить себе эту картину: Герман, дергающийся у цветочной палатки; она посмотрела в его хитрые глаза, на его улыбающееся лицо и ничего не смогла поделать – она тоже рассмеялась.
– Господи! – сказала она. – Да как тебе в голову пришло?
– А еще один раз мы провернули это с госпожой Постюма. Во время самостоятельной работы. Тогда Давид подошел к ее столу, как бы что-то спросить. А я сидел совсем сзади и снимал. Эта тетка даже не заметила, что ее снимают. Значит, Давид притворяется, будто хочет что-то у нее спросить, она поднимает голову, и тогда Давид медленно опускается на пол и начинает дрыгать ногами и руками, как будто у него судороги. Это нечто… Я снимаю Давида, совсем недолго, а потом – крупным планом рожу этой Постюма. Круто! Эта тетка такая глупая! Нет, не то чтобы глупая, это что-то другое. У нее была такая рожа, как будто она никогда в жизни не видела ничего подобного, и вот вдруг… И это есть у нас на пленке. Для будущих поколений.
– Ох, вы в самом деле поганцы! – смеялась Лаура. – Мне ее жалко.
– Ты права. Мне тоже жалко. Но не из-за того, что делаем мы. Без нас ее тоже жалко. А который час?
– Что?
– У нас же на следующем уроке контрольная по физике? Ты выучила?
Лауру бросило в жар, а желудок словно опустился на целый метр, как в снижающейся кабинке чертова колеса.
– Как, сегодня? Я думала, после осенних каникул!
Герман взглянул на нее, потом освободил руку от кекса и положил на руку Лауры:
– Без паники. Ты же можешь сказаться больной? Тогда для тебя это и будет после осенних каникул.
– Карстенс ни за что не поверит. Сегодня я заехала на велопарковку одновременно с ним. Он со мной поздоровался.
– Ты же можешь внезапно заболеть. И даже смертельно заболеть.
Он усмехнулся, снял руку с ее руки и поднял пакетик с кексом.
– Почему бы и не от розового кекса с давно истекшим сроком годности?
Лаура хотела улыбнуться, но у нее не очень получилось.
– Какая же я глупая! – сказала она. – Я просто неправильно записала в дневник. И уже не в первый раз. Она посмотрела на свои часики. – Осталось пять минут. Герман, что ты делаешь?
Герман снял упаковку с кекса и поднес его к самому носу Лауры.
– Откуси несколько раз. Потом засунь два пальца в рот. Выбрось все. Прямо на стол. А потом я отведу тебя к консьержу, чтобы отметиться. Даю слово.
Лаура уставилась на него, он ей улыбался, но по его лицу было видно, что он не шутит, он предложил всерьез.
– Но…
«Но я боюсь», – хотела она сказать, но вдруг передумала.
– А как же ты? – сказала она тогда. – Ведь и ты опоздаешь на контрольную?
– Не беспокойся, – сказал Герман. – Я тоже ничего не выучил.
Он нагнулся, поднял свою сумку и поставил ее на стол.
– Сознательно не выучил, – продолжал он. – У меня в дневнике все записано правильно. Но потом я подумал: все эти контрольные – лучший повод не учиться.
– О?
