– Что-то я сегодня плоховато себя чувствую, – сказала она, наконец открывая дверь. – Наверное, мне лучше пойти домой.
Такой план придумал Герман.
– Мы пойдем в Звин и обратно, – предложил он на третий день. – И ни слова не скажем. Совсем. Если уж очень понадобится, будем объясняться жестами. Но давайте попробуем и это свести к минимуму.
Было часа три, они сидели за поздним ланчем из яичницы со шпиком. Одна только Мириам Стеенберген, единственная новенькая в компании, взяла баночку мюсли с сухофруктами.
– А кто скажет меньше всех, тот выиграл, – сказала она. – За каждое слово получаешь три штрафных очка.
Герман даже не потрудился на нее посмотреть.
– Мириам, дело не в очках. Это не соревнование. Дело в опыте. Что случится, если нельзя будет говорить? Если идешь среди природы и слышишь только птиц. Птиц, ветер и шум прибоя.
Мириам недавно стала подружкой Давида; за неделю до осенних каникул он позвонил Лауре.
– Кто это точно? – спросила Лаура, потому что не смогла вспомнить лицо.
– Белокурые полудлинные волосы, – сказал Давид. – Она учится в параллельном классе. Она лучшая подруга Карен.
Лаура сразу вспомнила Карен. У Карен ван Леувен отец был голландец, а мать – итальянка, но Карен не унаследовала совсем ничего из отцовской внешности. Ей больше подошло бы имя Габриэла или Паола. Так или иначе, а она бесспорно занимала второе место среди самых красивых девочек в школе – после Лауры. Хотя некоторые, как было Лауре известно, считали наоборот, но это просто дело вкуса, утешала она себя, можно же любить сладкое больше, чем соленое.
– Извини, Давид, – сказала она. – Я и правда не знаю, кого ты имеешь в виду.
– Помнишь нашу школьную поездку в Париж? Когда мы стояли в баре гостиницы. Когда ты с Ландзаатом… Они тогда были там обе. Карен и Мириам.
Поскольку Лаура так и не смогла вспомнить лицо, а Давид ее не видел, она покачала головой и закатила глаза.
– Ах, эта, – сказала она. – И что с ней такое?
И тогда Давид принялся за длинный рассказ, рассказ со всеми подробностями – столькими подробностями, что Лаура сразу поняла, что у Давида с девочкой без лица все серьезно. Сначала он пошел в это кафе, потом в то кафе, а потом обратно в это кафе, а потом почти совсем уже собрался идти домой, как вдруг Мириам вышла погулять. Раньше он никогда ее не замечал, добавил он честно (по этой же причине и Лаура не смогла связать с именем Мириам никакого зрительного образа), но в тот самый вечер, целых четыре дня назад, ее лицо внезапно «засияло», он не знает, как это еще назвать, сказал он, и в этом сиянии ее взгляд встретился со взглядом Давида.
Лаура точно знала, о чем он говорит. Прошлым летом она сама видела, как сияет лицо Стеллы, но Давиду она этого не сказала.
– Всегда думаешь, что это банальность из романтических фильмов, – сказал Давид. – Пока не испытаешь на себе. Все это объясняется углом падения света: она вошла из темноты в освещенное кафе, а потом опять в полумрак, когда подошла ко мне, но свет остался на ее лице, как тепло огня, раскаленных углей, после того как огонь уже погас, вот что я имею в виду.
Тут Лауре пришлось зевнуть, и она прикрыла телефонную трубку рукой, чтобы Давид не услышал, но, наверное, в этом не было никакой необходимости, так он был переполнен собственным рассказом, – между тем, как показалось Лауре, его рассказ продолжался уже не меньше пятнадцати минут, а поскольку Давид и Мириам все еще были в кафе, конца этому пока не предвиделось. Все же она не посмела ни прервать своего друга, ни поторопить. Давид был симпатичным и очень красивым мальчиком, но, с тех пор как Лаура с ним познакомилась, у него еще не было подружки. В глубине души она знала почему: причина была в том, как Давид весь съеживался при любом телесном контакте. Он вздрагивал, даже если кто-то просто касался его руки, а уж при более интимных прикосновениях – рука на его плечах, объятия, поцелуй в щеку – его передергивало так, словно ему за воротник рубашки опустили кусок льда. После нескольких раз все предупредительно завязывали с этим делом, с прикосновениями к Давиду. Давид с девушкой – такая мысль еще никогда не приходила Лауре в голову, это было нечто, о чем почти не смеешь подумать, нечто столь же непредставимое, как то, чем занимаются в постели твои родители.
– И вот я подумал, – сказал Давид еще через пятнадцать минут, когда рассказ закончился у Мириам в комнате. – Это ты должна сказать, Лаура, это твой дом, но я подумал: у нас все только-только началось, я не могу теперь оставить ее одну.
Лаура не стала ему помогать, она не сказала: «Да не надо ничего, просто возьми Мириам с собой». С одной стороны, она искренне радовалась, что Давид влюблен и завел подружку, но, с другой стороны, у нее не было никакого желания видеть новое лицо – и уж во всяком случае такое лицо, которое она до сих пор не могла вспомнить.
– Вот я и хотел спросить, можно ли Мириам с нами в Терхофстеде, – продолжил Давид как раз тогда, когда молчание между ними двумя стало причинять боль.
