Продавец цветов наблюдал за дергающимся Германом, не приближаясь; казалось, он не может решить, как ему следует поступить при таких обстоятельствах, но обе покупательницы, женщина средних лет и девушка – наверное, мать и дочь, – вели себя так, будто перед ними несчастный, которого сбили с ног. Старшая склонилась над Германом и дотронулась до его плеча, после чего Герман неожиданно поднялся, пожал женщине руку, а потом спокойно вышел из цветочной палатки.
– Смотрите, – сказал Герман. – Это хорошо.
Обе женщины проводили взглядом Германа, исчезнувшего в левом нижнем углу кадра, потом обернулись и стали что-то обсуждать с продавцом, который теперь сделал несколько шагов вперед и тоже посмотрел вслед удаляющемуся Герману.
– Смотрите, как хорошо Давид придумал, – сказал Герман. – Он не направил камеру на меня, он продолжает снимать оставшихся. Мы об этом даже не договаривались. Гениально!
Казалось, что женщина, девушка и продавец все еще не могут понять, чему они только что были свидетелями, а изображение тем временем увеличивалось, было хорошо видно, как продавец пожимает плечами и разводит руками в универсальном жесте, означающем «Я тоже не знаю».
– Прекрасно, – сказал Герман. – Бросаешь камень в пруд. Теперь мы видим только круги, расходящиеся по воде. В полнометражном игровом фильме надо было бы продолжать до тех пор, пока вода совсем не успокоится. Женщина покупает цветы и расплачивается. Она идет домой озадаченная. Она все еще не может выбросить это из головы. Но тут, как я понимаю, закончилась катушка, да, Давид?
Потом пошли дрожащие неотчетливые кадры, снятые, по-видимому, в лифте, на которых Герман и Давид во весь экран трясли кулаками, по очереди выставляя средние пальцы, и что-то кричали в камеру.
– Что вы там говорите? – захотел узнать Лодевейк, но ответа не получил.
– Погоди, – сказал Герман. – Обратите внимание.
Теперь в кадре появился Давид, он не торопясь шел по классу между столами, пока не подошел к столу учительницы.
– Постюма! – сказал Михаэл. – Боже мой!
– Да погоди, – сказал Герман. – Внимание!
Давид наклонился над столом госпожи Постюма, как будто хотел что-то спросить, а когда она подняла голову, он медленно опустился на пол. Камера сперва задержалась на Давиде, который, судорожно дрыгая руками и ногами, вроде бы имитировал эпилептический припадок, потом стала крупным планом показывать лицо госпожи Постюма.
– Внимание! – сказал Герман. – Внимание, внимание, внимание…
Лицо госпожи Постюма тем временем заняло весь экран, глаза ее были опущены – наверное, Давид все еще дергался на полу, – но вдруг она посмотрела прямо перед собой – и прямо в камеру. Сначала было не понять, действительно ли она видит камеру и снимающего Германа, она просто уставилась куда-то перед собой, почти погруженная в себя; казалось, что ее светлые водянистые глаза смотрят поверх камеры, а затем ее губы пришли в движение, они формировали слова, какую-то фразу; звука не было, они не могли слышать, что говорит училка английского, но теперь не было никаких сомнений в том, что она обращается непосредственно к камере. К человеку за камерой. К Герману.
– И ты просто продолжал снимать! – сказал Михаэл, и в его голосе прозвучало столько же удивления, сколько восхищения. – Герман, а что она тут сказала? Что она тебе сказала?
– Погоди! – сказал Герман. – Ты только посмотри. На это лицо. Видишь? Видишь, что происходит?
Губы госпожи Постюма уже не шевелились, камера как будто начала медленно удаляться. Давид, который между тем успел встать, прошел через кадр обратно, к своему столу. Потом кадр остановился. Герман больше не уменьшал изображение. Госпожа Постюма все еще неподвижно сидела за своим столом.
– Вот оно! – сказал Герман. – Этот самый момент. Взрослая женщина, которая с чем-то еще никогда не сталкивалась, вдруг с этим сталкивается. Но не понимает, что это такое.
– И она больше ничего не сказала? – спросил Рон. – Я хочу сказать, ты же все время ее снимал. Тебя не отправили к Гаудекету или вроде того?
– В том-то и искусство, – сказал Герман. – Не прекращать слишком рано. Если бы я перестал снимать, когда Давид поднялся, ничего бы не было. У нас бы ничего не получилось. А теперь у нас есть эта тетка, заснятая во всем ее изумлении перед бытием. Как ее собственным бытием, так и бытием других.
– Да сколько же вам лет? – спросила Мириам.
