Сурьма вся извелась, покинула своё укрытие, исходила вдоль и поперёк все ближайшие переходы и устало опустилась на нижнюю ступеньку ведущей на галерею лестницы — прямо напротив двери кабинета господина начальника. Тяжко вздохнув, она прижалась виском к холодным перилам. Весь сегодняшний день слишком уж походил на страшные сны, которые снились ей в последний год учёбы в университете, вот только сейчас она никак не могла проснуться, и рядом не было Никеля, всегда готового её поддержать и утешить, что бы она ни натворила. Она осталась одна, совсем одна! Глаза защипало. Сурьма запрокинула голову, часто моргая и стараясь дышать как можно глубже.
И тут случилось то, во что она уже перестала верить: дверь в кабинет начальника отворилась, выпуская в коридор Висмута.
Сурьма слишком резко опустила голову, одна слезинка соскользнула с ресниц и предательски поползла по щеке.
— Сурьма? — удивился Висмут. — Ты чего здесь? Поздно уже! Тебе к господину начальнику? — догадался он.
— Нет, — она быстро смахнула слезинку, — я… Мне… Э-э-э… — Сурьма лихорадочно пыталась что-то придумать, но впервые в жизни на ум не шло никакого дельного объяснения, почему она оказалась здесь в такое время.
Висмут окинул её обеспокоенным взглядом и, видимо, что-то для себя понял. Сел рядом с ней на лестницу, устало поморщившись, вытянул ноги в потёртых ботинках.
— Ты ведь слышала фразу, что не ошибаются только бездельники? — мягко спросил он, не глядя на Сурьму.
Та в ответ лишь кивнула.
— Поверь мне, Сурьма, ошибки (если они вовремя исправлены) — это не конец света, не крест на твоей карьере и не свидетельство того, что ты недостаточно хороша. Это, в первую очередь, опыт. Так и надо к ним относиться.
Висмут достал из нагрудного кармана и протянул Сурьме белоснежный платок, посмотрел на неё и встретил непонимающий сапфировый взгляд.
— Тебя уволили? — прямо спросила Сурьма, не в силах понять исход разговора с начальником ни по лицу Висмута, ни по его словам.
От нервного перенапряжения она даже забыла, что собиралась «держать дистанцию», и перешла на «ты».
— Меня? С чего бы? — удивился Висмут.
— За пьянство, — прошептала она, сообразив, что только что выдала себя с потрохами.
— За… что? — Висмут едва не рассмеялся, но, видя, насколько серьёзной и расстроенной была Сурьма, сдержался. — Так вот по какому поводу слёзы? Ты заложила меня господину начальнику! А я-то думал, дело в том проклятом колесе!
Сурьма впилась взглядом в его тёплые карие глаза: нет, он не сердился. Ничуточки. Ни капельки. Ему было смешно. Этому простофиле было весело!
— Он мой давний приятель, Сурьма, и знает, что я не пью. И к себе меня позвал не для того, чтобы отчитывать. Мы давно не виделись. Просто обмолвились после работы парой слов, по-дружески…
— По-дружески?! — порохом вспыхнула Сурьма. — То есть я проторчала здесь больше часа, место себе не находя, а вы там — по-дружески?!
— Ты всё это время провела здесь? — его голос едва заметно дрогнул и потеплел. — Из-за меня? Потому что…
— Потому что надеялась увидеть торжество справедливости, когда господин начальник даст тебе…
— Сурьма! — опешил Висмут.
— Для вас — госпожа пробуждающая! — фыркнула она и быстро пошла прочь.
Висмут застал её в подсобке.
— Вы меня преследуете? — раздражённо бросила Сурьма через плечо, щёлкнув застёжками своего небольшого саквояжа.
— Нет, — спокойно ответил Висмут. — Я пришёл за сумкой. Здесь и мои вещи тоже.
— Ну так забирайте их и уходите!
— Сурьма.
— Что?! — она резко обернулась.
— Не надо так переживать. Всё нормально. Правда. Я всё понимаю.
Висмут был достаточно близко, и в полутёмной подсобке Сурьма отлично видела его глаза — их тихое согревающее сияние, и что-то внутри неё отзывалось на это тепло отвратительным лязгом и скрежетом. Он, чёрт возьми, должен нахамить ей в ответ, припрятать камень за пазухой из-за её стукачества, а не стоять тут и улыбаться, словно она сделала что-то милое, а не натворила гадостей!
— Какая самонадеянность, — процедила Сурьма, вдохнув едва ли не до самых пяток, чтобы успокоиться, — полагать, что ваша персона может заставить меня переживать! А уж тем более — думать, что вы что-то обо мне… понимаете! — и она, подхватив саквояж, вышла из подсобки.
К следующему утру гнев Сурьмы поулёгся, а вот стыд за своё поведение, подсвеченный лучами восходящего солнца, да на свежую-то голову, наоборот — заиграл новыми красками. На работу идти не хотелось. «Может, сказаться больной?» — размышляла она, вращая на блюдечке чашечку с кофе, зацепив её пальцем за ручку. Фарфор протяжно поскрипывал, словно несмазанное колесо кеба.
— Дорогая, если ты не прекратишь, у меня начнётся мигрень, — одёрнула её госпожа Кельсия.
Сурьма вздохнула и молча уставилась в недопитый кофе.
— Тебя что-то беспокоит, дитя моё? — не опуская утренней газеты, поинтересовался господин Нильсборий.
— Нет, папи, — подавленно отозвалась она.
Газетный уголок загнулся внутрь, и на Сурьму глянул проницательный серо-голубой глаз.
— Я… обидела человека, — нехотя созналась она. — Мы повздорили.
