— Я не осуждаю, — вздохнула она, укладывая голову на скрещённые на столе руки и глядя на Висмута через плечо, снизу вверх, — все мы увечные механизмы, что твои паровозы. Думаешь, я не без греха? Не усмехайся так, я сейчас не о
— Не представляю тебя пьяной.
— Хм… А я и не напиваюсь. Но поздно ночью, когда возвращаешься в пустую квартиру с работы, для которой ты уже слишком стара и неуместна, согреть может разве что это, — она вновь тряхнула флягой и, сделав глоток, протянула её Висмуту, — потому что кроме этого да работы, которая совсем уже не по мне, и собственного возраста, у меня ничего нет.
Висмут долго молчал, глядя на Лютецию, которая сейчас была совсем иной, не похожей на властную воительницу древних времён. Под всей краской, пудрой, подводкой, помадой, под ворохом блестящих чёрных кудрей пряталась обычная женщина: уставшая, разочарованная, нелюбимая. Слишком сильная для того, чтобы нравиться многим, слишком экстравагантная, чтобы притворяться кем-то другим. Висмут смотрел на неё, а она смотрела в ответ глубокой бархатной чернотой своих глаз, не мигая, не шевелясь, словно статуя всеми забытой богини.
— Я пил два года, — тихо произнёс он. — Беспробудно. Оказался на той самой обочине жизни, бесполезный и ненужный. У меня была неработающая нога, дикие беспрестанные боли, пособие по ранению и бутылка.
— И как выбрался?
Висмут пожал плечами:
— Не сразу.
Лютеция отодвинулась от стола, полностью развернувшись к Висмуту. В молчании, всё так же глядя друг другу в глаза, словно продолжая беззвучный диалог, они отпили ещё по глотку из фляги. Рука Лютеции поднялась по плечу Висмута, пальцы взъерошили его волосы. Женщина придвинулась к нему совсем тесно, бедром к бедру, окутывая спелым ароматом красного винограда, но Висмут не отстранился. Ее ладони скользнули в полурасстёгнутый ворот его рубашки и сомкнулись сзади на шее под воротником, а черешневые губы уверенно, но очень нежно коснулись губ Висмута, и он ответил на этот долгий, неторопливый, чувственный поцелуй.
— Поднимемся в твою спальню? — прошептала Лютеция.
— Нет.
— Можно и здесь, — она принялась расстёгивать его рубаху, но он удержал её руку.
— Нет, Лютеция.
— Нет? — она чуть отстранилась, широкая бровь удивлённо выгнулась. — Я умею быть ласковой. И я не возьму с тебя денег.
— Тем более, — Висмут вздохнул. — Я пожалею о своём решении, как только ты уйдёшь. Но оно верное, — тихо ответил он, глядя в черноту её глаз, — для нас обоих.
— Ты ведь не пренебрегаешь услугами девушек моей профессии, — не вопрос — утверждение.
— Сейчас не те обстоятельства.
Лютеция разочарованно опустила ресницы.
— Что ж, ты и правда пожалеешь о своём решении, — кисло улыбнувшись, она поднялась со стула и легонько похлопала Висмута по плечу. — Оно огорчительное. Для нас обоих. Доброй ночи, Вис.
***
После того разговора с Висмутом в будке машиниста Сурьма много думала. Думала не только о его словах, но и о том, как они изменили её отношение к нему. Она увидела в нём человека чуткого, мудрого, готового поддержать. Такой не посмеётся над её мечтами. И ей, впервые после исчезновения Никеля, захотелось поговорить о них, с кем-то ими поделиться. Однажды она рассказала Висмуту и о коричневом блокноте, и своём восхищении мастером Полонием, и о стремлении работать на «Почтовых линиях», чтобы накопить денег и отправиться на поиски его экспедиции.
— Когда-нибудь я обязательно сделаю это: найду её и прославлюсь на всю страну, — улыбнулась Сурьма, защёлкивая замочек своего саквояжа.
За разговором они засиделись после работы в подсобке дольше обычного, и остальная бригада уже давно разошлась по домам, погасив все лампы, кроме единственной, тускло светившей над выходом.
— Громкая слава только мешает, — заметил Висмут. — Ты любишь живые паровозы и жаждешь приключений, свободы — разве нет? Известность будет тебя лишь сковывать и тормозить.
— Я жажду стать кем-то в обществе! — воскликнула Сурьма. — Я устала притворяться и вечно доказывать, что я чего-то стою! Хочу на самом деле быть тем, кем должна, кем заслуживаю! Чтобы можно было с честью смотреть в глаза людям, а не прислушиваться к шепоткам за собственной спиной.
— Общество требует притворства, Сурьма. Полного соответствия определённым правилам. Но ни один живой человек не может отвечать им всем — правил слишком много. Поэтому всегда найдётся кто-то, кто будет шептаться за твоей спиной, для кого ты окажешься в чём-то неправильной. Но чтобы быть счастливой, не нужно во всём быть правильной, — важнее быть настоящей. Поэтому рано или поздно тебе придётся выбирать: следовать за общественным мнением или за собственным сердцем.
— Это мы ещё посмотрим! — усмехнулась Сурьма. — Говорят, что победителей не судят. И если я действительно достигну таких высот, никто не осмелиться сплетничать обо мне.
Висмут улыбнулся устало и немного грустно:
— Счастье — странная птица, Сурьма. Не всегда его гнездо находится на самом высоком пике. Иногда оно и проще, и ближе, чем кажется.
***
