В этот день ничего не предвещало каких-то особенных событий. Утро было самое обычное, какое случается в конце июня: с воздухом, до духоты прогретым с самого восхода, с запахами горячего камня мостовой и лошадиного пота, со звонким теньканьем воробьёв, прячущихся в тени жидких кустиков или купающихся в золотой пыли.
Сурьма, как обычно, пришла на службу, как обычно, на предсменное собрание в их подсобку спустился господин начальник с пачкой техлистов под мышкой, как обычно, раздал всем задания. У них вновь был живой паровоз, и это Сурьму несказанно обрадовало.
— И последнее, — сказал господин начальник, — у нас крупный заказ на три живых паровоза для «Почтовых линий».
У Сурьмы ухнуло сердце.
— Наши ресурсы закончились, придётся ехать в командировку на кладбище паровозов, — продолжал начальник, — отыскать подходящие, перегнать их сюда. А здесь уж отремонтируем, доделаем, что там потребуется. Господин Висмут? — начальник вопросительно глянул на машиниста.
— Сделаем, — кивнул тот.
— Я знаю, твои обстоятельства не предполагают таких долгих отлучек, но у машиниста из второй бригады слишком мало опыта для такого перегона, к тому же он не знает маршрут и не вполне представляет требования к локомотивам «Почтовых линий», а ты по этому маршруту на их поездах треть жизни проездил.
— Мои обстоятельства мне не помешают, господин начальник.
— Вот и славно. Отправление через неделю. Возьмёте наш живой локомотив и вагон, который с кухней и двумя комнатами. Путь долгий.
— Так мы едем на толуольское кладбище? — не сдержала восторга Сурьма.
Господин начальник строго на неё глянул, сделал выжидательную паузу.
— О вас, госпожа диагност, речи нет. Пробуждающим поедет Литий.
— Что?! Как же так?! Это шутка такая?
— Я похож на шутника? — бровь господина начальника, отвечающая за замечания, шевельнулась.
— Но я же в четыре раза сильнее Лития! Он не сможет гнать паровоз весь день, ему придётся чаще восстанавливаться, и времени уйдёт в четыре раза больше! И потом — это же заказ для «Почтовых линий», и он может стать для меня…
— Госпожа диагност! — чуть повысил голос начальник. — Я бы предпочёл не обсуждать это при всей бригаде, но раз вы настаиваете… Даже с вашими талантами путь займёт не меньше двух недель. Как вы себе это представляете: юная незамужняя девушка наедине с посторонним мужчиной столько времени, большую часть которого вы проведёте среди безлюдных степей? Простите, но у меня в штате нет престарелых компаньонок для подобных случаев!
— Здесь я в первую очередь — пробуждающая, а не «юная незамужняя девушка»! — захлебнулась возмущением Сурьма.
— А я здесь в первую очередь — руководитель, принимающий решения и отвечающий за своих служащих, и спорить со мной не входит в ваши должностные инструкции! — строго сказал начальник и пошёл к выходу.
— Значит, вы должны отвечать не только за меня, — дерзко донеслось ему в спину, — но и за Висмута. Если вы можете за него поручиться, о чём тогда беспокоиться? А если нет — то что же он тогда здесь делает? Да и вообще — он мне в отцы годится, просто смешно о чём-то тут переживать!
В подсобке повисла вибрирующая, словно пьезоэлектрический резонатор, тишина. Замерли все: господин начальник — вполоборота, уставившись на Сурьму, Висмут — опустив глаза, остальные технеции, которые спешили покинуть помещение, чтобы не стать невольными свидетелями скандала — в дверях, склонив головы и украдкой бросая взгляды то на пробуждающую, то на начальника.
— Я, госпожа диагност, — тихо просвистел начальник, и Сурьме почудилось, что из его ноздрей вырвалось облачко гневного пара, — головой готов поручиться за господина Висмута. Но есть такая вещь, как молва. И я не собираюсь ни плодить сплетни, ни ставить своих служащих в неловкое положение, пусть даже у некоторых из них недостаёт ума понять всю его щекотливость в глазах общества. Разговор окончен. Займитесь работой, вас ждёт живой локомотив.
Господин начальник вышел из подсобки, и за ним следом, не поднимая голов и стараясь не шуметь, потянулись технеции. Висмут остался стоять на месте, скрестив руки на груди и глядя себе под ноги. Сурьма видела его краем глаза, но посмотреть ему в лицо не решалась. Щёки её залились жгучим румянцем, горло сжало таким сильным спазмом, что даже дышать удавалось с трудом.
Они молчали с минуту, а потом Висмут, не сказав ни слова, ушёл, оставив Сурьму наедине с её растрёпанными чувствами. Она ещё какое-то время стояла посреди опустевшей подсобки, уронив руки, понурив голову. Сурьма и сама не понимала, что же терзает её больше: стыд за такую некрасивую сцену, злость на начальника или то, что она, скорее всего, сильно обидела Висмута, хоть и совсем того не хотела. А теперь он ждал её в локомотиве на прогонном пути, и она выскребала из потаённых уголков своего сердца остатки смелости, чтобы пойти туда и посмотреть ему в глаза.
***
