– В таком случае – выше нос. Потом, что там Скрип своим Охотникам говорит, – это его дело. К нам, «Мостожогам», оно не относится…
– Надо полагать, потому, что «Мостожоги» – ходячие мертвецы еще с Крепи.
Вал хлопнул его по спине.
– Именно так. В этот клуб кого только ни принимают, никакого эксклюзива.
– Сэр, – набрался смелости Баведикт, – вы ж не далее как сегодня днем жаловались, дескать, старый друг от вас отвернулся? Что вы прокаженным себя чувствуете…
– Когда ты покойник, с этим легче. Я имею в виду – для него. Он может убрать меня в сторонку, на какую-нибудь дальнюю полочку у себя в голове, да там и оставить. – Вал беззаботно махнул рукой. – Я это понимаю. Всегда понимал. Вот только не нравится мне оно.
– Я, сэр, собственно, хотел заметить, что, если Скрипач действительно говорил о своих солдатах как о ходячих мертвецах, он тем самым вроде как к вам ближе сделался.
– Казалось бы, да, – кивнул Вал. – Только тут ты ошибаешься. Когда ты мертв, Баведикт, никаких братьев у тебя уже нет. Ничто тебя ни с кем не связывает. Мне, во всяком случае, такого видеть не доводилось. Это верно, мертвые «Мостожоги» держатся вместе, но их просто старые воспоминания друг к дружке приковывают. Призрачные отголоски тех дней, когда они еще были живы. Вот что я скажу тебе, алхимик, – делай все возможное, чтобы оставаться в живых, и как можно дольше. Потому что у мертвых друзей не бывает.
Баведикт вздохнул.
– Надеюсь, командир, что вы ошибаетесь. Разве вы не сами сказали, что Обитель Смерти изменилась, – и сам Жнец отказался от Мертвого Трона? И что этот Скворец…
– Ты его не знал. Это я про Скворца. Так что придется тебе мне на слово поверить, что это упрямый сукин сын. Вероятно, упрямейший из сукиных сынов, что когда-либо топтали землю. Так что ты, может статься, и прав. Может, у него и выйдет там все изменить. Если у кого и может выйти, так это у него. – Он снова хлопнул Баведикта по плечу. – Ты дал мне пищу для размышлений. Скрип вот мне никогда ее не давал. Сказать по правде, я вообще не могу припомнить, чтобы он что-то для меня делал. Думается мне сейчас, что я его всегда недолюбливал.
– Прискорбно слышать. А Скворец вам нравился?
– Вот он – да, мы с ним лучшими друзьями были. Там, в общем, есть чему нравиться. В нас обоих. Если задуматься, так это Скрип всегда наособицу был.
– Но Скворец сейчас среди мертвых.
– Вот так все грустно получилось, Баведикт. Просто позор какой-то.
– А вы так его любили.
– Именно так. Именно.
– А вот Скрипач жив.
– Это верно…
– Но его вы всегда недолюбливали.
– Выходит, что так…
– То есть вы любите всех до единого мертвых «Мостожогов».
– Еще как!
– Но не единственного среди них выжившего.
Вал яростно уставился на Баведикта и отвесил ему оплеуху.
– Да что с тобой разговаривать-то? Ты вообще ни хрена не понимаешь!
И зашагал прочь, к своей роте.
Баведикт достал небольшую баночку. Инкрустированный драгоценными камнями фарфор. Открутив крышку, он макнул туда палец, вытащил наружу и внимательно изучил, затем втер содержимое себе в десны.
– Умирать? – прошептал он. – Но я не собираюсь умирать. Никогда.
В конце концов Джастара отыскала их почти в самой главе хундрильской колонны. Поразительно, что Ханават, которую излишек веса заставлял двигаться чуть ли не гусиным шагом, вообще оказалась способна выдержать подобный темп. Беременность – дело нелегкое. Сперва тошнит, потом постоянно хочется есть, в конце концов разбухаешь, как дохлый бхедерин, а заканчивается все мучительной болью. Она вспомнила свой первый раз, когда она все это вытерпела, сохраняя яркий взгляд и румянец на щеках, – лишь для того, чтобы лишиться треклятого результата, стоило ему выйти наружу.
