Увечный бог. Том 1 полностью

Вот только другим матерям через подобное проходить не понадобилось, верно? Иными словами, великолепной жизнь Джастары назвать было нелегко. «А за любимого сына Голла разве не она вышла? Эта женщина полна амбиций, если и не для себя, то для своего потомства». Амбиции. Слово это болталось сейчас, словно поддетая копьем мокрая ворона – драный гнилой комок, покрытый остатками перьев и засохшей кровью. «И на вдов поглядывать стоит. Видали, как эта Голла к себе затянула? Чем они там, спрашивается, ночами занимаются, когда дети уснут? Ханават лучше сейчас поосторожней быть, особенно в ее уязвимом положении, когда ребенок вот-вот появится, а муж сбежал. Нет, стоит обратить побольше внимания на эту женщину из гилков, вдову Джастару!»

У отвращения есть свои пределы. Сначала к тебе подходят, и ты отдергиваешься. Подходят еще раз, и ты снова отдергиваешься, уже не так далеко. Но потом подкрадываются в третий раз, в четвертый, из темноты появляется рука, чтобы погладить твое голое бедро, залезть под меха… иногда отвращение, как траурное платье, делается слишком тяжелым, чтобы и дальше его носить. «Присмотритесь-ка теперь к ней. У нее все прямо в глазах написано».

Утешить павшего духом мужчину означает принять его слабость внутрь себя. Какой женщине это не ведомо? Но трещины потом распространяются наружу, нашептывая о себе любому, кто окажется рядом. Проклятие пьяниц и пристрастившихся к д’баянгу, бабников и распутниц. Проклятие мужчин-любителей портить девочек или мальчиков, иногда – собственное потомство. Портить на всю жизнь.

Обвинения, доказательства, а потом – позор, он падает на колени в грязь и закрывает глаза руками. Или она падает. И внезапно отвращение возвращается снова, только теперь у него знакомый вкус. Нет, больше чем знакомый. Родной.

Чувствую ли я себя испачканной? Смею ли взглянуть в глаза Ханават? Вопрос этот заставил ее замедлиться в каких-то десяти шагах от жены Голла. От моей свекрови. О да, вот до чего дошла Джастара. Но не забудь, она тоже потеряла мужчину, которого любит. Она тоже ранена. Может быть, даже сломлена. Конечно, она этого не покажет, не станет наслаждаться своим унижением – может, она уже и не жена, но все еще мать.

А как же я? Моя боль? Его руки – неправильные, но объятия их все же горячи и крепки. Его плечо приняло мои слезы. Что же мне теперь делать?

Она замедлила шаг, а остальные это заметили и начали перешептываться.

– Ей не хватило смелости, – негромко произнесла Шелемаса.

Ханават вздохнула.

– Может быть, завтра хватит.

– Только я не пойму, что она собирается сказать, – заметила более молодая из женщин. – Чтобы все загладить. Выгнать его – вот что ей следует сделать.

Ханават искоса взглянула на Шелемасу.

– Значит, вот о чем все сейчас толкуют, да? Такие же жесткие слова, такой же жесткий тон. Монеты, которых так много, что их и тратят не задумываясь, обычно мало что стоят.

Шелемаса наморщила лоб.

– О чем вы сейчас?

– Когда берешься судить, уродство твоего лица не скрыть никакой краской. Внутренняя злоба прорывается наружу и искажает любые черты.

– Я… я прошу прощения, Ханават. Я о вас сейчас думала…

– И поэтому взяла то, что полагаешь моими нынешними чувствами, и проговорила для меня же вслух? Ты объявила себя воином, вставшим на мою защиту, прочно держащим оборону, лишь бы меня утешить, – я, Шелемаса, все это понимаю. И однако то, что я от тебя слышу, – то, что читаю в глазах остальных, – не имеет ко мне никакого отношения. Я просила себя пожалеть? Искала себе союзников в потаенной войне? Да идет ли вообще эта война? Ты слишком многое принимаешь за данность.

– Но она не решается с вами говорить…