Увечный бог. Том 1 полностью

– Я слишком долго ждал. Я хочу, чтобы мы были готовы, когда настанет пора.

– Мы все хотим, Эстранн.

Единственный глаз Странника уставился на Сечула Лата.

– Тишь не единственная, кому я не доверяю.

– Будут прах и смерть, но останутся выжившие. Так всегда. Они поймут необходимость крови. Нам никто не бросит вызов, Эстранн.

– И все же вы хотели предать меня. Ты и Кильмандарос.

– Предать? Нет.

Мы тебя отпустили.

– А на мой взгляд, да. Как еще понимать?

– Ты не хочешь понять одного, старый друг, – сказал Сечул Лат. – Меня не волнуют чьи-то вызовы. Не волнует новый мир, возникающий на обломках старого. Мне нравится бродить по развалинам. Путать смертных, которые пытаются начать заново. – Он махнул рукой. – Пусть мир прозябает в своем диком невежестве – по крайней мере, прежде жизнь была проста. Я отвернулся от своих почитателей, потому что они мне надоели. Стали отвратительны. Я не хочу того, что было, Эстранн.

– А я хочу, Сеш.

– Ну и на здоровье.

– А что насчет твоих детей?

– А что с ними?

– Где ты видишь Опоннов в новом мире?

– Я их вообще нигде не вижу, – сказал Сечул Лат.

Эстранн резко вздохнул.

– Ты убьешь их?

– Сделанного не воротишь.

– Мне нравятся твои слова, Кастет. Даже полегчало.

Разве это была жизнь, дети мои? Вряд ли вы станете спорить. Тянуть и толкать – да, но в конце – после тысяч и тысяч лет этой жалкой игры – чего достигли? Чему научились? Хоть кто-нибудь?

Удача – жалкая сука, жестокий зверь. Она улыбается, но улыбка волчья. Чему научились? Только тому, что любые замыслы склоняются перед тем, чего никто не мог ожидать. Можно уклоняться и уворачиваться, но не вечно. В конце концов тебя ждет погибель.

Человек выскальзывает из петли. Цивилизация сходит с пути собственного высокомерия. Раз. Второй. Даже третий. Но если двадцатый? Пятидесятый? Триумфы недолговечны. Равновесия не было никогда.

В конце концов здравый смысл подсказывает, что толкать гораздо легче, чем тянуть.

– А что чувствует Кильмандарос, – спросил Эстранн, – по поводу убийства своих детей?

Сечул Лат посмотрел на мать, а потом снова взглянул на спутника.

– Ты совсем ничего не понимаешь, Эстранн? Она вообще ничего не чувствует.

Через мгновение одинокий глаз потупился.

Теперь, думаю, ты понял.

Что хочет ребенок, чего у тебя нет? Что есть у тебя, чего ребенок не хочет? Когда Бадаль утром проснулась, эти вопросы эхом носились у нее в голове. Голос был женский, а потом мужской. И в обоих звучало отчаяние.

Бадаль грелась в солнечном свете, сочившемся из окна, изгоняя из ее костей холод, словно ящерицу или змею, и пыталась разобраться в ночных видениях, в странных тревожных голосах, произносящих такие странные вещи.

Видимо, это заразно. Похоже на то.

Она взглянула туда, где на полу сидел Сэддик, разложив свою коллекцию бесполезных предметов; на его странно морщинистом лице застыла потерянность. Как старик над скопленным за всю жизнь сокровищем. Вот только считать разучился.

Но то, что у них есть, чем они владеют, не обязательно хорошо и ценно. Порой им предлагают яд, а детский голод не разбирает. Да и с чего бы? Так что порой передаются и преступления – из поколения к поколению. Пока не уничтожат нас. Да, теперь я понимаю. Мои сны мудры. Мудрее меня. Мои сны поют песню Визитеров, умных в спорах, тонких в убеждениях.

Сны предупреждают меня.

Она отвернулась от солнечного света и оглядела палату.

– Все готовы?

Сэддик с виноватым видом кивнул.

Бадаль повернулась, оперлась о подоконник и оглядела западный край площади. Там стоял Рутт, держа на руках Ношу. Остальные ждали в тени окружающих зданий, как фигуры, сошедшие с каменных фризов.

Все понятно. Они съели все плоды с деревьев города.

А хрусталь пожирал наши души.

– Пора. Оставь все эти штуки, Сэддик.

Однако он принялся собирать свои сокровища.

Бадаль накрыла волна гнева, а потом страха. Она не поняла ни того ни другого.

– Будут осколки. Брильянты, рубины и опалы. Мы вновь начнем умирать.

Мальчик посмотрел на нее понимающим взглядом.

Она снова вздохнула.