Теперь Карса понимал этого бога. Будучи когда-то скованным, он сам чувствовал эту ужасную панику, звериное желание бежать. Ни один смертный не должен испытывать такие чувства. И даже бог, как понимал теперь Карса.
– Тот не может сострадать, кто сам был лишен сострадания. Тот не может любить, кому отказано в любви. Но тот познает боль, кому была дана только боль.
Сострадание. Любовь. Эти дары породила не цивилизация – пусть ее защитники и говорят об обратном. И сама цивилизация – не сладостный сад, где они могут процветать, сколько бы пойманные в ее ловушку ни уверяли себя. Нет, насколько видел Карса, цивилизация – это созданный безумцем механизм, который, при всех благих намерениях, хватает эти нежные дары и душит их, заставляя блуждать в лабиринте, чтобы погибнуть во тьме и одиночестве.
Механизм, клетка, и в ее хаосе рабы плодились как мухи… пока сам мир не застонал от груза их аппетитов.
– Ты давал много клятв, Карса Орлонг.
Благодаря цивилизации очень многие люди могут уживаться, несмотря на взаимную ненависть. И в те мгновения, когда процветали любовь и общность, налетали, подобно стервятникам, циники, жаждущие покормиться, и небо мрачнело, и мгновение угасало.
– Во имя моего сердца, Карса Орлонг. Ты слышишь меня? Во имя моего сердца!
Заморгав, Карса посмотрел вниз и увидел увечного человека, подползшего к его ногам. Дождь хлестал его, и из слепых глаз на поднятом лице, казалось, струятся слезы всего мира.
– Пора? – спросил Карса.
– Ты убьешь все?
Тоблакай оскалился.
– Если смогу.
– Оно снова вырастет, как сорняк из пепла. Хоть нас заставляли стоять на коленях, Карса Орлонг, мы жаждем летать.
– Да, редкие, благородные и прекрасные, как голуби. Я видел статуи древних героев на площади, старик. Они стоят в коронах из птичьего помета.
– Я… я был когда-то художником. Эти руки теперь изуродованы, кривые и отмороженные… понимаешь? Есть талант, и у него нет выхода, его нельзя воплотить. Может быть, у всех так, и только немногие счастливцы способны свободно применить свой талант.
– Сомневаюсь, – ответил Карса.
За озером прогремел гром.
Увечный человек закашлял.
– Я тону. Меня порадовала наша беседа о преимуществах цивилизации, Карса Орлонг, но теперь я должен капитулировать. Я должен умереть. Больной. Лихорадочный. Потребности слишком жгут. Я дал тебе слова, которые тебе понадобятся. Ради моего сердца. Ради моего сердца.
Карса смотрел на скрюченное тело у своих ног. Потом прислонил меч к стене и нагнулся.
Увечный человек поднял лицо, слепые глаза блестели, как начищенные монеты.
– Что ты делаешь?
Карса поднял похожего на скелет человека на руки и выпрямился.
– По дороге сюда я переступал через трупы, – сказал тоблакай. – Люди, до которых никому нет дела, умирали в одиночестве. В моей дикой, варварской деревне такого быть не может, а в этом городе, бриллианте цивилизации, случается на каждом шагу.
Изуродованное лицо повернулось к нему; Карса укрывал его от дождя, и по лицу стекали последние капли. Губы шевелились, но ничего не было слышно.
– Как тебя зовут? – спросил Карса.
– Мунуг.
– Мунуг. Этой ночью, прежде чем подняться и пойти в храм, я – деревня. А ты здесь в моих руках. Ты не умрешь, никем не замечаемый.
– Ты… ты сделаешь это для меня? Для чужака?
– В моей деревне чужаков нет; вот от чего отвернулась цивилизация. Однажды, Мунуг, я создам мир деревень, и век городов закончится. И рабство умрет, и цепей больше не будет – скажи своему богу. Сегодня я – его рыцарь.
Мунуг почти перестал дрожать. Старик улыбнулся.
– Он знает.
Не так уж много – держать на руках хрупкую фигуру в последние мгновения жизни. Лучше, чем койка или даже кровать в комнате, где собрались любимые. И точно лучше, чем пустая улица под холодным дождем. Умереть в чьих-то руках – есть ли что-то великодушнее?
Любому дикому варвару в мире это известно.
Закрываясь тяжелыми щитами, Ве’гаты из к’чейн че’маллей продвигались под градом стрел из арбалетов и онагров. Ве’гаты пошатывались от ударов, тяжелые стрелы разбивались о щиты. Или втыкались в голову, шею и грудь; солдаты падали, и кто-то из сородичей занимал их место. Атака рептилий приближалась к траншеям и редутам.
В центре атаки т’лан имассы подвергались такому же обстрелу, но никаких щитов у них не было; если тяжелая стрела пробивало тело, кости дробились на осколки. Тот, кто мог после этого собрать себя заново, продолжал движение. Но многие были слишком разбиты, чтобы подняться, и лежали грудами костей.
Снова и снова губительные залпы накрывали атакующих. Десятки Ве’гатов лежали, суча ногами, колотя хвостами по земле. В шеренгах т’лан имассов зияли широкие пробелы. Но не было стонов, ужасных криков боли и страха.
