С утра у самых дверей школы её хватал дежурный учитель и водил мыть в дамский туалет. На первый урок Лерка приходила красная с натёртыми глазами. Но однажды её безуспешно мыли всё утро и дежурный учитель, и завуч – а Лерка то хохотала, то визжала на весь этаж. Она накрасилась перманентно, и смыть это было невозможно! Да здравствует, советская химическая промышленность – самая лучшая химическая промышленность в мире!
Ничто не способно было заглушить Леркин бунтарский характер, да и жизнь с дядей Лёшей дала свои плоды. Все Моисейльвовичевское постепенно улетучилось, осталось только дяделешинское. Хотя нет. От отца сохранилось странное желание уехать на историческую родину. Ту самую, где никто из предков никогда не жил. А посему из патриотически-хулиганских соображений, стоя в колонне первомайской демонстрации Лерка кричала: «Хочу в Израиль!»
У Лерки была странная мечта – мечта о двадцати двух костюмах. Она одевалась великолепно, что было особенно заметно в стране тотального дефицита с людьми, наряженными в одинаковые шапки, пальто, плащи и платья. Секрет был прост. Мать дяди Лёши, баба Арина, научила Лерку прекрасно шить. И та мастерила наряды, перекраивая не только бабушкины платья, но и смело работая ножницами над отрезами, бережно хранившимися до поры до времени в шкафу, отрезами, добытыми дедом и вывезенными из Германии в подарок любимой жене, которая в них так и не пощеголяла.
5
Город. Их родной город, конечно, не Москва, но полтора миллиона жителей тоже кое-что.
Большой промышленный, стоящий на широкой полноводной реке, он был по-своему красив. А может быть, не по-своему, а потому что они в нём родились и выросли, потому что впервые влюблялись на его улицах, бегали в бассейн и гоняли на велосипедах. Это был их город.
И есть в нём парки, скверы, красивые здания и набережная. Есть техникумы и институты, есть даже театры и филармония. Но есть и промзоны с вездесущими кранами, серым смогом и железным грохотом, тем самым специфическим грохотом, похожим на удары громадной кувалды о железные рельсы.
Они жили в хорошем районе. Но были и те, кто жил в дощатых двухэтажках, пронизанных щелями, где уборные располагались на улице. Но разве все это могло лишить город привлекательности? Разве в самом деле, не в шутку, можно уехать отсюда хоть в Израиль, хоть в Америку, хоть на Марс?
6
Часы были настенные, старинные, довольно большие, в корпусе из морёного дерева, с золотым циферблатом и таким же маятником. Они глухо тикали, и этот звук, звук безжалостного медлительного метронома, пронизывал тишину квартиры в целом и всего, что там находилось по отдельности. Казалось, что часы – это паук, опутавший звуками всё пространство, и нити его паутины пронизали своими беспощадными стрелами и диван, и комод, и стол с синей металлической лампой, и книжный шкаф, и стулья – все предметы сошлись, образовав призрачное царство, существовавшее параллельно с истинной реальностью.
Олег боялся этого паука так же точно, как и перелётных птиц осенью. Ему казалось удивительным, что бабушка и дедушка живут так, словно не замечают ни натянутых нитей паутины, ни дрожания маятника паучьего сердца, ни даже того, как все они, двигаясь по комнатам, невольно превращаются в белые обездвиженные коконы. Всё более и более запутываясь в трепещущих нитях.
Это впечатление особенно усиливалось в те дни, когда светило солнце и золотистые пылинки мерцали в полосках света, оседали на мебели, исчезали в сплетениях цветочных листьев на подоконнике. Тогда Олежку охватывал почти мистический ужас, и он старался избежать участи обратиться в кокон: хотелось спрятаться в углу и оставаться неподвижным или лечь на пол, прямо под дрожащую упругую паутину, и смотреть снизу на то, как танцуют, перепрыгивая с нитки на нитку радужные пылинки, как из хаоса солнечного движения образуют они упорядоченные ряды, повинуясь ударам часов, как звуки придают им упругость и смелость в захвате всё новых и новых территорий. И только здесь, на полу, остаётся возможность быть свободным, но даже и здесь слышны равномерные безжалостные звуки, от которых не может быть спасения.
– Олег, ты опять лежишь на полу! Встань немедленно! – приказной тон бабушки Алевтины Семёновны не оставляет никакой другой возможности, кроме как подняться.
И Олег встаёт.
– Мой руки и садись ужинать.
Они сидят на кухне, выкрашенной до середины в синий цвет. Едят молча, они вообще мало разговаривают. Их трое: дедушка Андрей Борисович, бабушка Алевтина Семеновна и он, Олежка.
Андрей Борисович под – высокий, сухой старик со взъерошенной седой шевелюрой, которая все время норовит разлететься в разные стороны. Брови его тоже поседели, но не так сильно, как голова. Они нависают над его глубоко посаженными глазами, делая их ещё глубже и темнее, чем на самом деле. За столом он держится прямо и строго, лицо его непроницаемо, а движения настолько скупы, будто он выступает на партсобрании, а не сидит за столом в семейном кругу.
