Алевтина Семёновна сидит напротив мужа. Она то же прямая и строгая, а лицо её лишено, кажется не только эмоций, но и жизни вообще. Бледные, почти исчезнувшие губы, бесцветно-серые глаза, желтоватая кожа, волосы, запертые гребенкой и собранные сзади в пучок, бывшие когда-то русыми, а теперь, густо разбавленные сединой, просто посерели.
У каждого за столом своё раз и навсегда определённое место: с двух концов супруги Завиловы, посередине Олежка – тоже Завилов.
Олегу казалось странным, что там, где-то внутри, у бабушки бьётся сердце, течёт кровь (ну, не может же она не течь, в самом деле!), что она когда-то могла любить деда, что он её целовал – всё это не подвластно его воображению. Он силился представить их молодыми, весёлыми, полными чувств, доставал альбом с семейными фотографиями, листал, пристально вглядывался в улыбающиеся лица: вот дедушка с однополчанами в Вене, вот с военным комендантом в Дрездене, а вот и бабушка улыбается, обнимая одной рукой свою подругу Марусю, погибшую в сорок третьем, а вот они с дедом, и глаза у неё ясные и весёлые и волосы острижены и завиты.
Но всё равно как-то не верится, что это всё они, будто это кто-то другой, обман зрения, их просто подменили. И тогда они были просто муж и жена, и, верно, любили друг друга страстно, а сейчас говорят друг о друге как чужие, и зовутся супругами: он о ней – «моя супруга», и она о нём также – «мне супруг говорил».
Олег достает этот заповедный фотоальбом, когда никого нет дома. Он знает наверняка, что бабушка не одобрила бы его любопытства. И это его, только его, тайна, только его жизнь, как и часы-паук и его паутина, как и эти люди, замершие на фотографиях, в которых мальчик пытается угадать черты тех, кто живёт с ним рядом.
Иногда на него нападает неотступное желание выяснить – узнать с абсолютной точностью – были ли когда-нибудь его бабушка и дед теми Алей и Андреем, которых он видел на фотографиях. И тогда он начинает за ними следить.
Утро. Олег просыпается за несколько минут до звонка будильника и, тихонько спустившись на пол, подползает к приоткрытой двери, за которой располагается спальня бабушки и деда. Он аккуратными движениями подталкивает чуть приоткрытую дверь, чтобы она отворилась ещё шире и стала видна большая двуспальная кровать, громадный пузатый шкаф для одежды, две тумбочки с парными лампами – трофеем деда, который много лет назад вызвал всеобщее недоумение, а теперь позволяет им, не мешая друг другу, читать вечерами в кровати. В комнате есть еще письменный стол и три стула, стоящие возле него: один между ящиками для бумаг и два по бокам, справа и слева.
Вот и вся обстановка.
Олег знает, что как только будильник звякнет один лишь раз, бабушка тут же накроет его ладонью, и не зажигая своей лампы, сядет на кровати. Её волосы заплетены на ночь в небольшую косичку, плечи разбиты бретельками белой хлопковой рубашечки, украшенной впереди шитьём. Олегу очень нравится сумрачная бабушкина спина, в этой белой пелене: Алевтина Семёновна именно сейчас более всего похожа на ту Алю с фотографии. Она не строгая и графично-серая. Она немного растрёпанная со сна, с выбившимися прядями, длинной шеей и подвижным позвоночником, её руки ловко и быстро расплетают косичку, расчёсывают волосы, кидая пряди вдоль спины, и, воткнув гребенку, закручивают пучок, закалывая его шпильками. Это начало превращения Али в Алевтину. Затем Аля (всё ещё Аля!) наклоняется, поднимая чулоки и, вытянув сначала одну, а затем и другую ногу, надевает их, фиксируя белыми бельевыми резинками. И вот ещё секунда, ещё только одна, последняя, отделяет Алю от Алевтины Семёновны. Вот сейчас она встанет, одёрнет рубашку, расправит плечи и, надев халат, двинется на кухню – и пересекать комнату будет уже Алевтина Семёновна, будить мужа и внука будет тоже она. Только одна секунда – и Олег пулей летит в кровать и превращается в спящего мальчика.
Пока бабушка готовит кашу и варит крепкий кофе, Олег в своём притворном сне всё вспоминает, как Аля, расправив косу, взмахивала локонами, как её руки нежно оглаживали волосы, как поднимались, словно в удивлении её плечи, а затем падали вниз в какой-то мифической растерянности. И Олежке казалось, что её заколдовали, что вот ещё чуть-чуть, и он разгадает, как вернуть прежнюю Алю. Ту, что умела радоваться, надеяться, смеяться, терпеть и любить.
Завтрак. Молчаливый, постный, как и все «трапезы» в их доме. Хлопнула дверь – первым ушёл Андрей Борисович, за ним приехал его весёлый водитель Паша и вот уже дважды сигналил ему снизу.
Затем очередь Олега. Алевтина Семёновна сопровождает его всюду, как тень. Даже когда он заходит в туалет, она, прислонившись спиной к стене напротив двери, всё говорит и говорит: «старайся, никаких четвёрок не должно быть в школе», «для тебя создали наилучшие условия для жизни и учёбы», «ты должен оправдывать, должен соответствовать нашим надеждам», «должен гордиться, что ты Завилов», «мы же уважаемые люди, и ты должен понимать, что…»
