Дожидаясь сигнала, Шон оставил остальных и сам двинулся вдоль «берега» — хотя здесь не было никакого берега, только кромка ила и грязи, где ещё можно идти, а дальше — уже нельзя. Он подозревал, что единственный неверный шаг может утянуть его в воронку или неприметную с виду топь, поэтому старался проверять твёрдость почвы перед тем, как перенести вес с одной ноги на другую. Он остановился, услышав тяжёлые и почти возмутительно неаккуратные шаги.
— Здесь может быть опасно, — Шон развернулся к Энди Мальмору.
Тот отмахнулся.
— Не настолько.
Он протянул Шону цветной пакет — красно-коричнево-жёлто-синий, — в котором тот с лёгким удивлением узнал арахис в шоколаде; среди рационально подобранных запасов-концентратов ничего подобного точно не отыщешь. На невысказанный вопрос Мальмор пожал плечами и вскрыл собственный пакет с конфетами. Костыль буравил дыру в грязи.
— Спасибо.
Шон бросил в рот несколько приторных драже.
— Я должен попросить у тебя прощения, — сказал Энди Мальмор. — На самом деле, у всех вас, у добровольцев.
Шон не удивился.
— Вы натравили на нас Сорена? Придумали все эти… пытки, — он выговорил слово почти с наслаждением, проверяя реакцию невозмутимого человека-из-другой-эпохи. — Чёрт вас подери, но вы же сами…
— Мутант. Неверное слово, хотя в сущности мутация и есть сбой кода, как правило, в генах или хромосомах. Наслоения из других реальностей ничем не хуже, если подумать. Верно, как и вы все — и я не имею в виду лично твоё «ужасное сияние», Шон. Рапторы. Мутанты. Ты ведь догадывался.
Шон промолчал. Оба некоторое время шуршали пакетами арахисового драже.
— Это случится со всеми? Как с Кэрролом?
— Большинство умирает, не дожив до шестидесяти. Я просил Сорена исследовать добровольцев, чтобы хотя бы продлить жизнь и сделать финал не столь… неприятным.
— Я не стану рассказывать Леони, — заметил Шон.
«Ей будет жаль потерять руку — бионическую, конечно, когда все клетки сойдут с ума и превратят её в рубленый стейк, искусственная конечность останется, мясо опять проиграло машинам».
Энди Мальмор кивнул:
— Верно, не стоит.
— Тогда какого чёрта вы прожили двести лет?
— Скажем так, меня поддерживает пресловутое «сияние» извне, но это не моя заслуга. Тем не менее, у тебя я должен просить прощения. И у Леони, и у всех рапторов. Методы Сорена эффективны, он продвинулся в том числе в фундаментальном понимании природы фрактальных разрывов — как световых, так и возникающих в физических объектах, но порой он…
— Двинутый на голову садист и ублюдок.
Энди Мальмор промолчал. Шон добавил:
— Может, и вы не лучше.
Тот скомкал яркую упаковку от конфет и бросил её в грязь. Обёртка лежала в иле, но потом коричневая жижа булькнула и поглотила её. Шон повторил то же самое со своей бумажкой из-под шоколадного арахиса, но его упаковка так и лежала поверх тускло блестящего слоя грязи, никуда не исчезала и не тонула. Он продолжал смотреть в одну точку, пока не осознал: он стоит здесь совсем один.
А потом его позвали: настало время работать дизруптором во времени и открывать телепорт к Падению Лакоса.
Сосредоточься на железках, решила Леони. На чём-то понятном и простом, вот как бионика, совместимая с человеческим телом — ладно, плохой пример, она могла сколько угодно теоретически представлять механизм периферических импульсов, как сигналы из мозга передаются по соматической нервной системе, иннервируя мышцы либо подсоединённые на их место волокна из сверхпрочного и сверхчувствительного материала. Тончайшая проводка условно-биологическая, знала Леони, только на основе кремния, а не углеводорода. Но это всё ещё познаваемо, в отличие от всех откровений на берегу мёртвого озера-города.
Ладно, началось оно гораздо раньше, может, на обрыве трёшек, когда вылезла прямо из небытия та трёхрукая дрянь, таящая в себе искру «света».
Сосредоточься на железках; на конусе дизруптора, на том, что делает Таннер — подключает свой «рюкзак». У него остался ещё один провод.
— Поверить не могу, что мы это делаем, — сказал Таннер.
— Вы же гений, док. Вы придумали, как поймать аладов.
— У меня была теория о блуждающих фотонах, случайных сбоях в… скажем так, между измерениями. Квантовые парадоксы в большей степени относятся к микромиру, но давайте не забывать, что мы перенесли принципы телепортации даже на объекты из плоти и крови.
Он ворчал под нос, не для Леони, скорее укладывая это всё в собственной голове. Сама Леони оборачивалась в сторону парня с длинными волосами, который едва не подпрыгивал от восторга, в сторону «Монстра»-Шона, — а вот на Энди Мальмора старалась не смотреть. Вот уж кто немногим отличался от трёхрукого алада.
«Даже думать не хочу, что он такое».
«Энси, нейросеть Интакта. В Интакте у “системы управления” никогда не было персонификации, никаких тебе русалок или японских девочек. Что ж, оно и логично».
У Таннера немного дрожали руки. Он выронил инструмент, похожий то ли на отвёртку, то ли на скальпель; тот укатился от заботливо подстеленных листов пластика — полевой «лаборатории» — и увяз в грязи. Леони вернула его. По светло-голубому пластику растекалась чёрная лужа.
