Рысь потащила её вперёд — ну, или назад; туда, где всё началось, где продолжалось. Айке вспомнились слова рейдеров и деревенских: «Города заражены, города прокляты». Теперь она понимала их смысл, глядя на типа с какими-то выростами на месте левой руки, похожими на опухоли или куски недоразвитых конечностей, развившихся поверх его собственной; на ухмыляющегося Сорена Раца, на Таннера и искалеченную женщину — та держала какой-то конус, цеплялась за него, как за величайшую драгоценность. Шон вспыхивал своими зелёными полосами. Его тоже сочли бы заражённым — да и Айка не лучше; и Рысь тоже. Город настиг её, мёртвый Лакос, который она никогда не видела, но куда мечтала вернуться.
«Предательница».
Вот это и значит: отрава.
До эпицентра лежало несколько улиц и кварталов брошенных автомобилей и бессмысленно перемигивающихся огней. Русалка с серебряными волосами задорно улыбалась, провожая их голографически-бессмысленным взглядом. Бесцветные здания мигали, имитации ракушек, перламутра, камышей и других архитектурных излишеств то пропадали, то появлялись снова.
Шон кивал ей, она ему.
Всё хорошо.
Столп зелёного света все увидели издалека: он выделялся на фоне фальшивого мелькания голограмм, объявлений, светофоров и индикаторов. Айка подумала о диораме: фон плоский, блёклый, а этот свет — объёмный и реальный, больше ничего нет, кроме него. В центре стояли Хезер и рыжеволосый парень. Они касались друг друга кончиками пальцев, словно обоих разделяло прозрачное стекло. Свободной рукой рыжеволосый удерживал за запястье своего мертвеца, белёсого и прозрачного, как весь остальной Лакос; со стороны это смотрелось так, будто он надеялся вдохнуть в него жизнь — и смысла в том было не больше, чем пытаться выцарапать из двухмерного фото объёмную фигуру. Они не двигались, ничего не менялось, но чем ярче горел зелёный свет, тем тусклее становилась «диорама», а сквозь дыры в этой стёртой картине проступали другие образы. Некоторые Айка узнавала: полисы и Пологие Земли, деревни и пустоши; мелькнули морские просторы Аквэя, какие-то базы рапторов, следом — медленно ползущая по своему маршруту «черепаха». Интакт, повисший в нескольких километрах над землёй. Толпы людей, чьи-то квартиры, люди пили чай или занимались сексом.
По всем этим картинкам ползли зелёные пятна — Айке это напоминало испорченные мониторы с повреждённой матрицей, битые пиксели наслаивались один на другой. Потом картинка менялась, появлялись почти незнакомые детали — тоже города, но чужие, люди одеты иначе, дома меньше, вместо глайдеров — древние автомобили. Изображения наползали друг на друга, схлопывались, стирали друг друга.
— Как… материя и антиматерия, — пробормотала Айка. — Они уничтожают прошлое, настоящее. Может, и будущее.
На неё посмотрел ничего не выражающим взглядом Энди Мальмор — ещё один артефакт из архива, только кровь у него была ярко-красная, не в пример белёсому мертвецу.
— Бесконечные вариации реальностей. Да. Их можно стереть и оставить лишь одну. Дизрупторы… это и делали в определённом смысле.
— Они и есть дизрупторы, — добавил Сорен Рац, который явно любовался зелёным столбом и окружающей его фантасмагорией.
— Заткнитесь! — Рысь зашипела, словно подражая настоящему зверю, в честь которого получила имя. — И сделайте с этим что-нибудь.
Энди Мальмор обернулся к Таннеру и чернокожей женщине.
— Подключайте вашу штуку…
— Нет.
Перебил его Шон:
— Сначала отпусти Айку.
— Хрена с два. Я хочу Лакос, я хочу свой город. Или… я убью её!
— Ты его получишь, — Шон сделал шаг вперёд, и Айка едва не завопила, потому что понимала, куда он идёти что собирается сделать. Шон вступил в световой столб, загораясь от него, как будто элемент электропитания, который получил подключение к источнику тока.
Он перехватил запястья рыжего и Хезер. Айка слышала крики. Айка зажмурилась, почему-то решив: теперь Рысь точно убьёт меня.
Я даже не узнаю, чем всё закончилось.
Она не открывала глаза. Воображение подсовывало отвёртку в шее, под подбородком, ей представлялась собственная кровь — очень горячая и липкая, пахнет свежей медью, из сонной артерии брызжет так, что вокруг всё становится красным, липким, медным. Боль не такая уж сильная, рука и без того превратилась в дёргающийся сгусток боли, смертельная рана перевесит эту боль и успокоит.
Айка услышала какой-то невнятный горловой звук. Она его точно не издавала, она затихла и даже не дышала, словно это могло спасти от дыры в шее, а затем — медленно, медленно, так подсоединяют друг к другу провода не толще волоса каждый, чтобы механизм заработал, — разлепила плотно сомкнутые веки.
И едва не пожалела об этом.
