Они миновали едва ли десяток шагов. Хезер появилась словно из ниоткуда, но каким-то образом Айка поняла: девочка была здесь, пряталась в кустах или просто сделала себя невидимой, мало ли на что она способна.
Её лицо было неузнаваемым — губы сжаты, глаза заполнило зелёными бельмами чистого света. По щекам текли слёзы, покрасневший нос делал её странно похожей на обычного человека, обычного ребёнка, но с каждым выдохом появлялся пар, будто от той самой искрящей отвёртки. Она кинулась прочь— прямо к лагерю Синих Варанов.
«Свет», — подумала Айка. Она закричала:
— Проклятье. За ней!
Покажи свой свет, сказал папа.
Он запрещал прежде. Он разрешил, а потом случилось плохое.
Хезер знала: она виновата. Свет всегда виноват. Однажды папа подарил ей игрушку — стеклянный шар с заключённым внутри городом и вязкой жидкостью. Город светился огнями, в нём высились переплетённые блестящей проволокой небоскрёбы, рекламные щиты, были даже закусочные и люди на улицах. Благодаря жидкости он даже «летал» — как настоящий, тоже как настоящий. Хезер любила эту игрушку, не выпускала её из рук.
В вязкой жиже поднимались и медленно опускались снежинки, если встряхнуть шар.
Хезер никогда не видела настоящего снега — и никто не видел, папа говорил, что раньше был снег, много лет назад, ещё до куполов. Когда она спрашивала, зачем нужен купол, папа пожимал плечами: чтобы было безопасно.
Клетка, думала Хизер. Клетка в клетке в клетке. Она воображала себя под куполом в летающем городе — хотелось дойти до края и взглянуть вниз.
Она воображала себя под куполом, в запертой квартире. Стекло под стеклом под стеклом. Она терпеть не могла стекло.
В её шарике собственный и чужой свет искажался. Хезер наблюдала, как вспыхивают окна, — то ли иллюминация, то ли пожар, а фальшивые снежинки озаряются желтовато-красным. Проволочки издавали тонкий певучий звук.
Однажды Хизер спросила у робота-репетитора: что там? Внизу, под небесным городом? За стеклом купола? Я знаю только три улицы, папа мне не разрешает гулять там, где могут увидеть люди. Расскажи.
Робот помолчал и выдал что-то о некорректных данных, и всё это стекло, тонны и тысячи тонн, стиснуло Хезер, а она — свой шарик, и руки её стали теплеть, и глаза тоже.
Свет капал из глаз и скатывался по округлой глади, сначала гас, а потом просочился внутрь с белым дымом.
Огни отвечали — и ладони Хезер тоже, они покрывались быстро вспухающими пузырями, в пузырях закипала полупрозрачная жидкость, словно множество маленьких городов.
Это было больно, но она не могла остановиться, держала шар, пока — дзеньк! — тот не взорвался, а вместо осколков кондиционированный воздух заполнили сполохи рыжего света.
Вязкая снежная жижа вытекла и испарилась. Город под шаром оказался проволокой, а снег — чем-то вроде ваты.
Хезер наступила на то, что осталось от игрушки. Раскрыла ладони — покрытые пузырями, они по-прежнему походили на целый мир с куполами городов, и она прикоснулась языком к самому крупному ожогу. От боли выступили слёзы — уже настоящие, без света.
Папа рассердится, подумала Хизер. А ещё подумала: ей всё равно. Стекло можно разбить, вот что значит свет.
Тогда она не знала, что папа тоже стеклянный и легко разбивается.
Она ушла из летучего города, но теперь научилась летать, свет и стекло царапали изнутри. Хезер хотела заплакать. У неё не получалось.
«Папа».
Стекло, думала она. Стекло и свет. Если всё из стекла, то…
«Покажи свет», — сказал папа, а теперь он рассыпался на осколки. Неважно, что он там лежит на плотной зелёной траве, ногами в ручье, ноги шевелятся, словно он пытается убежать; папа всё равно что разбитый шарик, папа теперь из проволоки и ваты и останется в воде навсегда.
Покажи, думала Хезер.
Нет, нельзя, отвечала она себе же.
Кто-то подошёл к ней и попытался взять за руку. Она не летела, она шла медленно, но отдёрнулась, а этот «кто-то»… Хезер невидяще уставилась на женщину с лицом, похожим на кусок сублимированного теста для кексов с малиной или вишней, который только что сунули в нанопечь. Та отшатнулась с коротким криком.
Вы все стеклянные, сказала Хезер. А ещё из ваты, фальшивого снега, блестящих проволочек, намотанных друг на друга, и полых трубок.
«Верните папу», — но она понимала, это невозможно, как нельзя было собрать тот шарик. Папа тогда не стал её ругать, только вздохнул и потом приказал роботу уничтожить осколки без следа. Хезер хотела оставить на память один или два, но он запретил.
Теперь можно. Покажи свой свет.
