Теперь уровня освещённости не хватало. Было темно, а луна давала только слабое и блёклое подобие даже самых паршивых светильников-вонючек. Всё же Шон сумел разглядеть, что Айка вся покрыта ссадинами, волосы мокрые, слиплись и взъерошены, одежда порвана. От неё пахло грязью, тиной и немного кровью.
Она приложила палец к губам Шона, и он заметил большой пузырь ожога. Тот едва не лопнул от слишком резкого жеста.
— Прекрати и молчи, окей? Всё и так паршиво, не хочу, чтобы она нас заметила.
«Она». Шон моргнул.
— Рысь помогла мне, она тоже выжила. Единственная, кстати. Ну, кроме меня. Нам повезло. Слушай, надо много чего рассказать, мы прятались во-он там, дальше по руслу. Залегли в ряске. Хорошо ещё, она не особенно хорошо умеет искать, да и вообще…
— Что…
Всё-таки выдохнул. Айка покачала головой. Большая рана-ожог красовалась на её левом бедре, наскоро перевязанная какой-то тряпкой. Комбинезон держался чудом, на нитках. Айка как будто бежала от огня, а потом катилась или пыталась ползти, разрывая одежду, кожу и плоть об острые камни — что всё-таки лучше, чем хрустеть чёрно-серым пепелищем или мокнуть непропечёнными внутренностями.
— Девчонка Хезер. Это она устроила. Она настоящее чудовище, — Айка хмыкнула, произнеся слово «чудовище» с запинкой, едва не заставив Шона «Монстра» Роули заржать в ответ. Это было бы неуместно и чересчур громко. — Какая-то грёбаная живая бомба, ходячий пожар. Она всё ещё где-то здесь.
Шон держал Айку за руку. Кожа была тёплой, привычно-шершавой, вся в мозолях от рукоятей отвёрток, дрелей, разводных ключей и плоскогубцев. Ладонь помещалась в его собственной целиком, а ещё Шон всё время останавливался, чтобы обнять Айку, проверить: она на месте, не галлюцинация, не навеянный каким-нибудь Интактом приступ бреда. Та повторяла — поторопимся, напоминала о девчонке.
Девчонка-чудовище. Кто-то убил её отца. Девчонка устроила что-то вроде пожара или взрыва. Айка не видела вблизи настоящих аладов, не прирученных в лабораториях, но по описанию походило на какой-то атипичный выброс энергии. Алады действительно жгутся, если их схватить голыми руками, но это субъективное ощущение — просто ошарашенные массовой гибелью клетки и нервные окончания так орут о боли; некоторые сравнивали с обморожением, а не ожогом. Алады не поджигают и не устраивают пожары. Коллапсы выглядят иначе.
«Чёрт его знает, что такое».
Шон слушал вполуха, слова рассыпались на отдельные звуки и фонемы. Они двигались в сторону реки, ниже по течению — в противоположную сторону от лагеря. Равнина была спокойной и очень тихой, совсем как территория обрыва трёшек. Наверняка здесь скоро разрастётся аладова трава.
В лунном свете появился знакомый пологий спуск. «Залегли в ряске», — говорила Айка.
— Ты простудишься, — обняв её в очередной раз, Шон понял, что одежда у неё влажная, волосы тоже.
— Лучше, чем поджариться. Девчонка — настоящий запальник.
— «Покажи свой свет», — хмыкнул Шон.
«Кто-то убил её отца».
Из-под рваной подошвы метнулась ящерица. Привыкшие к темноте глаза подсказали: дикий варан, детёныш, людей боится, в отличие от прирученных. Наверняка вылупился совсем недавно, несколько часов назад, и понятия не имеет, где ловить рыбу, насекомых, где искать другую пищу. Страх перед людьми инстинктивный и бессмысленный, и уже поздно ловить — для приручения собирали яйца, но вараны были достаточно заботливыми родителями. Собирателям нередко приходилось уничтожать охраняющую кладку взрослую особь.
— Куда она делась?
Шон остановился и сделал вздох. Боли он не чувствовал, но шагать было всё равно неприятно, ступни успели загрубеть за месяцы «дикой» жизни, но не настолько, чтобы идти по холодной, мокрой и каменистой земле практически босиком.
— Понятия не имею, — Айка поправила прядь волос. — Я сбежала, когда всё началось. В смысле…
Она осеклась, не договорила.
— Короче, не знаю. Но далеко она не могла уйти, ей же девять лет.
— Может, она превратилась в тварь трёх метров ростом и выпростала скорпионий хвост из собственных кишок.
Это вырвалось прежде, чем Шон осознал. Айка обернулась, блестя светлыми, испуганными глазами. Пришлось её снова обнимать, тёплую и дрожащую. Предплечья стали колючими от пупырышек «гусиной кожи».
— Не бойся, — сказал Шон. — Я здесь. Я тебя смогу защитить.
«Остальных-то не смог», — он сжал зубы. Можно обвинить мёртвую авгура, Интакт, Дрейка Норта, Сорена Раца или ещё кого-нибудь. Давай, Монстр, так ты и делал прежде; они виноваты, даже если ты кого-то убил; тебя просто заставили, тебя сажали в керамическую трубу и запекали, как зайца в котле, просвечивали насквозь, засовывали иглы в горло, уши и задницу, подмешивали что-то в еду, чтобы вывернуть наизнанку, а потом посмотреть под микроскопом содержимое желудка.
Они виноваты во всём, обвини и в гибели Синих Варанов.
Шон посмотрел в сторону; детёныш настоящего варана уже скрылся в густой ряске, приятно-плотной и телесной после проклятущей аладовой травы.
— Эй, мы на месте, — Айка помахала рукой перед его носом. Чуть повысила голос: — Рысь? Это мы. Вылезай, Шон жив.
