– Ладно, пока! – щебетала Кэрол, ощипывая катышки со своего свитера (у ее ног уже образовалась целая пирамидка). – Нет, ну ты представляешь… Да, до свидания… О, я-то не буду церемониться. Знаешь что? Они меня попомнят! Ладно, до свидания… Но я ни за что…
Пейдж не выдержала.
– Скажи ей уже «здравствуй» и проваливай наконец!
Кэрол запнулась, ахнула, поспешно свернула разговор, повесила трубку и пошла прочь, бросив на Пейдж испепеляющий взгляд.
Трижды вдохнув и выдохнув, Пейдж набрала 40–458 Тюдор-Сити и опустила монетку. Сердце колотилось где-то в желудке.
– Алло? Будьте добры, могу я поговорить с мистером Де Виттом? …Да, я подожду.
Она прикусила ноготь большого пальца и крепче прижала трубку к уху. Опустила еще одну монетку.
– Да? А, хорошо. Я перезвоню. Спасибо.
Четвертый раз за сегодняшний день. Она готова была поклясться, что Эддисон дома. Почему же он велит говорить ей, что его нет? Еле волоча ноги, она пошла наверх. Скрип ступенек бил по нервам.
Молчание Эддисона было ей как острый нож. Что она такого сказала, что сделала, чтобы он так ее игнорировал? Может быть, дело в том, что она просила устроить ей прослушивание у Блумгардена? Была чересчур настойчива? А ведь ей казалось, что ему нравится ее наивность, ее мелкие промашки, ее неведение.
Через час, после урока сценического движения, Пейдж снова попыталась дозвониться. Тщетно.
Громкоговоритель наяривал
Эрнест Карлос был известным чернокожим танцовщиком, чьи уроки по цене в один доллар очень ценила молодежь, мечтающая о славе Фреда Астера и братьев Николас.
Сделав несколько па для разогрева, Манхэттен поймала ритм и бросилась в стихию шафл-степа. Танцуя, она ухитрилась подобраться поближе к Шик. Та, хоть и неизменно грациозная, не была рождена танцовщицей, это бросалось в глаза. Но ей было плевать. Ее тренированному телу прежде всего требовалось движение, и она предпочитала бить степ с подругой, чем упражняться в безликих спортивных залах.
Через полчаса они присели передохнуть на скамейку у стены. Обе взмокли.
– Забыла полотенце, – пропыхтела Манхэттен.
Шик дала ей свое.
– Что ты морщишься, будто у тебя заноза в пятке?
– Вроде того, – ушла от вопроса Манхэттен, вытирая лоб и затылок.
Они смотрели, как их товарки выделывают ногами
– Мне сегодня назначено в студии Си-би-эс, – сообщила Шик.
– Реклама?
– Пока только пробы. Для супа «Кэмпбелл». Меня заранее воротит при мысли о сорока банках с пореем и вермишелью, которые ждут встречи с моими миндалинами.
– Если это хорошо оплачивается…
– Сорок долларов. Но поди объясни это моим миндалинам. Ты свободна после обеда?
– Если тебя надо проводить и подержать за ручку, дорогуша, извини. У меня репетиция в «Подкове».
Шик пожала плечиком и длинно вздохнула.
– Что я здесь делаю? – вдруг спросила она.
– Бьешь степ.
– Здесь, в Нью-Йорке. Когда никому больше не будет нужна моя физиономия для восхваления супов, инсектицидов и собачьих консервов, куда мне деваться?
– Выйдешь замуж и наплодишь выводок щенят, – засмеялась Манхэттен. – Продолжим?
Прозвище Шик дал Фелисити Пендергаст ее первый
Она поняла это в тот день, когда, позаимствовав у сестры слишком тесный свитерок, получила за несколько часов двенадцать приглашений сходить в кино и столько же – выпить содовой в «Джукс кафе», в городке Соледад, штат Калифорния. Ей было четырнадцать лет. В тот же вечер она разделась у себя в комнате, оставшись в трусиках и лифчике, рассмотрела себя в зеркале шифоньера и убедилась, что по мановению ее мизинца сойдет с орбиты Земля. Стоит ей только захотеть – и она решила, что хочет.
Вся ее семья – отец, мать, брат – работала на огромной апельсиновой плантации, каких много в долине Салинас. Фелисити видела, как они мало спят и как много работают; каждый вечер все молча возвращались домой, молча ужинали, молча слушали радио, молча ложились. Девочка мечтала так же мало спать, но по другой причине: она будет веселиться напропалую, танцевать до упаду, пить шампанское и обязательно жить богато.
