– Обожаю этот квартал, – вздохнула Пейдж. – Кажется, будто вернулся в прошлое, в старую Англию. Правда?
Она поостереглась добавить, что в одном из этих дорогих домов, Холден-билдинг, живет Эддисон Де Витт. Девушки не преминули бы расспросить ее игриво, была ли она у него дома и всё такое… Разумеется, нет, Пейдж никогда не заявилась бы домой к мужчине одна. Она лишь прочла его визитную карточку… и потом гуляла вокруг пару вечеров.
– Всё это хорошо, но куда ехать-то? – нахмурилась Эчика. – Если придется разворачиваться и делать крюк, я не гарантирую, что Мишка еще сможет нас провести.
– Объедем по набережной, – предложила Манхэттен. – Через Тёртл-Бей.
Она теперь совсем не выглядела усталой, отметил Джослин, и не меньше остальных хотела вовремя попасть в театр.
– Там идет строительство будущего здания Организации Объединенных Наций, – добавила она, – но в этот час точно никого не будет.
Река в лунном свете несла жемчужные ожерелья. Краны, лебедки, подъемники высились неподвижными скелетами над разрушенными постройками.
– В прошлом году, – тихо сказала Урсула, – здесь еще были бойни. Мы с братьями, когда были маленькими, пробирались сюда посмотреть, как выводят животных из грузовиков. На бортах были надписи – «Оклахома», «Канзас-Сити»… И мужики в ковбойских шляпах, как будто прямиком из вестерна.
Из всей компании одна Урсула была коренной жительницей Нью-Йорка. Она родилась в Бейсайде, в сердце Квинса.
– ООН! – воскликнул Джослин при виде стройки. – Так это будет здесь? Сколько надежд, правда? Я хочу сказать, после…
Девушки промолчали. Они почти забыли, что маленький француз приехал из страны, которая долго была под вражеской оккупацией… Под тем, что он стыдливо назвал
– Вот бы больше никогда не было войны, – сказал он. – Теперь есть ООН. Пусть страны сначала обсуждают все вопросы здесь, на берегу Ист-Ривер, пусть договариваются… В двух шагах от 42-й улицы.
Джослин чувствовал себя крошечной молекулой в мировом котле. Он тихонько высвободил руку.
– Я до сих пор не вижу 42-й улицы… Этот пакгауз… Мы, кажется, здесь уже проезжали? – буркнула Эчика.
– А если великие мира сего не договорятся, – подхватила Пейдж, – им будет рукой подать до мюзикла Коула Портера или Ирвинга Берлина[65]. Они придут в восторг и поймут, что лучше петь, чем воевать.
– Ну уж, – мрачно бросила Урсула. – Человечеству всегда хочется войны.
– А мне хочется иметь перед глазами план! – взорвалась Эчика. – Мы кружим на одном месте.
Она цветисто выругалась раз, другой, и… о чудо!
– 42-я! – завопили все хором.
Джильда загудела, с облегчением вернувшись к цивилизации, уличной ругани, запаху бензина, бегущей во все стороны толпе. Она быстренько припарковалась в тени нагромождения мусорных баков, где было не так людно. Обе дверцы разом открылись, шестеро пассажиров выскочили, как черти из табакерки – чертовки по большей части, – и помчались по освещенной улице, Джослин впереди, девушки чуть отставали, на бегу затягивая пояса пальто, поправляя перчатки и шляпки.
Пару раз он останавливался, чтобы сократить разделявшее их расстояние, и диву давался: шелк и атлас видимых частей их ночных одежек было не отличить от вечерних туалетов. Главное – шляпка и перчатки, заключил он про себя. А он-то в своем дафлкоте был менее всех
Под маркизой «Адмирала» еще не рассосалась горстка зрителей, кто докуривал сигареты, кто заканчивал разговор. Когда они подошли, уже звенел звонок, возвещая конец антракта. Эчика, проскочив под носом швейцара, кинулась к кассе. При виде ее Орвил вышел из стеклянной будки, сияя широкой улыбкой.
Эчика пустила в ход все свои чары. Вскоре она вернулась к ним, розовая и запыхавшаяся, как будто выдержала бой с двенадцатью рыцарями Круглого стола.
– Два места в восьмом ряду, три в двенадцатом и одно откидное у сцены, – затараторила она. – Я пригласила его выпить после спектакля. Идемте скорее.
Они вошли в освещенный зал в ту секунду, когда смолк звонок.
Джослин понятия не имел об откидных местах в театре, но по парижскому метро знал, что они не самые удобные. К тому же девушки наверняка предпочтут держаться вместе. Так что свой выбор он сделал быстро.
Эчика уверенным шагом направилась в восьмой ряд, увлекая за собой Урсулу. Они уселись в кресла так, будто занимали их всегда.
– Я сяду на откидное, – шепнул Джослин.
– Нет, я! – выдохнула в ответ Манхэттен, блеснув глазами.
Ее рука, сжавшая его запястье, была сухой и властной. Он еще настаивал, молча, одними глазами говоря: «Я джентльмен, я сяду на откидное». Но Манхэттен уже прошла вперед, почти отпихнув его, и без колебаний села на единственное пустовавшее откидное место под самой сценой.
