Шик хорошо представляла себе, каким может быть место под названием «Чинчеринчи». И каким будет продолжение вечера, представляла не хуже. А у нее так болели глаза…
– Почему другая девушка отпала? – поинтересовалась она в дверях.
– Э-э… Она была блондинкой, – неопределенно ответил фотограф.
– Ну и?..
– А шампунь ярко-розовый.
В коридорах Си-би-эс Шик отправилась на поиски зеркала, стекла, чего-нибудь, чтобы проверить, не осталось ли чужеродных розовых мазков на волосах… Пробковый наследник любил красный цвет. Но не взбесившуюся же креветку?
Она остановилась перед застекленной афишей фильма
– Что вы ищете? – осведомилась какая-то услужливая дама, подойдя и прильнув ноздрями к носу Кэри Гранта.
– Вы видите? – спросила Шик.
– Ну… Вижу наши отражения. Что не так?
– Мои волосы розовые, как яйцо, да?
Дама смерила ее взглядом с головы до ног и удалилась, сложив губы куриной гузкой. Решительным шагом.
Шик шагнула в сторону, чтобы лучше себя рассмотреть. И тут в первое «О» слова
– Аллан Конигсберг! – радостно воскликнула она. – Опять прогуливаешь школу?
Рыжий взгляд юного Конигсберга засветился ликованием – если только может ликовать печальный кокер: это же надо, его узнали, да не кто-нибудь, а такая красивая девушка. С напомаженными волосами, в черном галстуке, он походил на тощего подросшего щенка после стрижки.
– Пришел после уроков помочь моему другу Уайти. Шик. Уайти. Вы незнакомы?
Шик поздоровалась с Уайти, щуря глаза, и не только из-за шампуня.
– Мы знакомы, – тихо сказал он с легкой улыбкой.
Она-то отлично его помнила.
– Да-да! – воскликнула она, выдержав продуманную паузу. – Это же вы летите на помощь сыновьям, чьи матери имеют обыкновение являться, э-э, не вовремя…
Молодой осветитель нес, как и в прошлый раз, кольца проводов на плече, электрическую батарею под мышкой, и улыбка у него была та же, добрая и рассеянная, и говорил он тем же безмятежным тоном, и так же казалось, будто он не здесь, а где-то очень далеко.
– Вы опять снимались в рекламе? – спросил Уайти.
– Фотографировалась. Я сегодня заработала шестьдесят долларов в аду. Не знаете ли вы рая неподалеку, где можно было бы выпить чего угодно, только погорячее?
– Расти? – обратился он к юному Конигсбергу. – Проводишь даму к украинцам? Я еще не закончил, надо убрать оборудование в подвал. Встретимся там.
– Пойдемте лучше вместе, – предложила Шик. – Мы вас подождем.
В подсобке, где хранилось электрическое оборудование, она сидела рядом с Алланом на огромных катушках медных проводов, пока Уайти занимался своими делами. Мальчишка достал откуда-то колоду карт.
– Выньте одну, мне не показывайте. Засуньте обратно и перетасуйте.
Она так и сделала. Он, в свою очередь, перетасовал колоду, состроил сосредоточенную мину и с победоносным видом показал трефового валета – ту самую карту, которую выбрала Шик.
– Браво! – воскликнула она. – Так ты хочешь стать фокусником?
– Я много кем хочу стать. Фокусником. Режиссером. Тарзаном. Спайдерменом. Кларнетистом. Писателем. Педикюрщиком. Шляпой Хамфри Богарта. Но жизнь слишком коротка.
Шик окликнула Уайти, открывавшего стенной шкаф.
– Этот малыш решительно всё в жизни понял.
– Расти – это голова, – отозвался тот, ставя на полку ящик с лампочками. – Его преимущество в том, что он может забавы ради строить из себя дурака.
– Моя кузина Хетти – живое доказательство того, что обратное невозможно ни при каких обстоятельствах, – парировал юный Конигсберг.
Шик рассмеялась, искоса поглядывая на Уайти, который подошел к ним. Парень был моложе, чем ей казалось, с удивительно мягким профилем.
– Твоя мама не будет волноваться, Конигсберг? – спросил он, вытирая руки.
– Мама пьет чай у сестры. Они обсуждают семейные дела. Я могу быть спокоен как минимум на три дня.
– Вы позволите? Я приму душ, это займет пять минут. Подождите меня наверху.
Они поднялись в мраморный холл. За стойкой блондинку с воротником из мертвой белки сменила другая блондинка, с воротником из не менее мертвого кролика.
– Он славный, – сказал Аллан Конигсберг.
– Кто?
– Мой друг Уайти. Его зовут Уайти за светлые волосы. А он называет меня Расти. За мои рыжие[100].
– Мальчик с зелеными волосами мог быть и рыжим, а?
– Вам нравятся рыжие?
– Лучший цвет волос на всём белом свете. И это тебе говорит не кто-нибудь, а девушка с розовыми волосами!
– Я же спросил, нравятся ли вам рыжие, а не рыжий цвет.
Он с лукавым видом посмотрел на короткие черные волосы Шик, дерзко завивавшиеся над ушами, и хихикнул.
– Надо же, правда. Видны розовые блики. Вам очень идет. Мы будем звать вас Пинки[101].
