Джослин отпил какао, поднял глаза на старушку и поставил чашку на стол, вдруг просияв.
– Да! – воскликнул он, лихорадочно порывшись в карманах, отыскал немного мелочи и купил букетик, который старушка сама приколола к розовому берету, достав, как фокусник, булавку из рукава.
– Спасибо, мэм, – поблагодарила Дидо.
– Миджет.
– Спасибо, Миджет, – сказал Джослин, шалея от благодарности.
А он еще назвал ее про себя придурковатой! Ведь, если бы не она, он не смог бы сделать Дидо подарок.
Песня кончилась. Старушка взяла корзинку, встала с банкетки, оставив на столе недопитый вермут с черносмородиновым ликером, и вышла. Помахав им рукой из-за стекла витрины, она скрылась в ночи.
– Очень миленько столько фиолетового на розовом, – буркнул хозяин, когда принес счет.
Щелкнув по берету, он удалился с хмурым видом.
Дидо улыбнулась Джослину.
– Я тебя слушаю, Джо. Ты говорил, что хочешь много мне…
Но он растерял все слова. Ранец закрылся, и было не добраться до мешанины плохого ученика.
–
В три часа, в метро на обратном пути со 125-й улицы, Шик сказала себе, что если этот день будет продолжаться так же, как начался, то лучше всего ей выпить травяного чаю и лечь в постель.
Невезение преследовало ее с восьми утра, когда она приехала на профессиональный показ в пригороде Ньюарка. Шик сегодня встала на рассвете. Усилий это ей стоило нечеловеческих, если учесть, что вчера она танцевала (очень плохо) до глубокой ночи с наследником пробкового магната.
Показ проходил в большом шатре. Шик определили в секцию тостеров на пару с некой Пэтси.
Платили тридцать долларов за полдня; девушкам выдали коротенькие платьица с желтым корсажем, стразовые ожерелья и туфли на острых шпильках; в этой амуниции им полагалось рассказывать о демонстрирующихся товарах. Шик знала о тостерах не больше, чем о танках американской армии, но добросовестно проштудировала прилагавшуюся брошюру.
Потом… это были пять часов ада. Шатер, где поначалу стоял лютый холод, как в леднике, незаметно превратился в доменную печь, а торговые представители и прочие бизнесмены предпочитали щупать не электроприборы, а их попки. Улыбки были сальные, руки шкодливые, а реплики двусмысленные:
– Я раскалился добела от встречи с вами, мисс.
– Мисс, не поджаривайте меня на медленном огне…
– Я сгораю от ваших прекрасных глаз.
И так далее в том же духе. В час дня она, падая с ног и дрожа, получила свои тридцать долларов, переоделась в юбку и свитер, закуталась в теплое вигоневое пальто и отчалила, оставив Пэтси в одиночестве – та, бедняжка, подрядилась на полный день, – преисполненная ненависти к профессиональным показам.
По холодному и пустому Ньюарку она добралась до паромной переправы через Гудзон в конце 125-й улицы.
В «Джибуле» никого не было. Шик раздевалась, твердо решив лечь, когда зазвонил телефон. Пришлось спуститься и ответить. Это был Эрни Калкин. Пробковый наследник. Танцевал он плохо, а собеседником был таким, что челюсти сводило от зевоты, но после всей головной боли этого дня голос Эрни был как таблетка аспирина.
– Привет, Фелисити! – сказал он. – Я всё время думаю о вас. Не хотите сходить сегодня вечером в «Эль Морокко»?
Она пошла бы и в Бронкс, чего там. Но роскошный «Эль Морокко» был перспективой куда более радужной.
– Э-э… Фелисити?..
– Да?
– Наденьте ваше красное платье. Я обожаю красный цвет.
Шик повесила трубку с резко улучшившимся настроением, подумав, что успеет заскочить в салон красоты в отеле «Грейт Нортерн». Пусть тридцать долларов с показа послужат хорошему делу.
Она была уже одной ногой на лестнице, когда телефон опять зазвонил.
Это была Вэлли, ее агент.
– В каком состоянии твои волосы?
– Черные, чистые.
– Короткие?
– Вэлли! Ты же видела меня на прошлой неделе! Даже с чудо-удобрением миссис Мерл…
– Что?
– Ничего. Короткие, да.
– Приходи на Си-би-эс, студия D-bis. Девушка отпала в последний момент. Фотосессия для рекламы яичного шампуня. Прямо сейчас.
– Еду… А почему девушка отпала?
Но Вэлли уже повесила трубку. Шик вздохнула. Что ж, салон красоты подождет. Она зайдет туда позже, если фотосессия не слишком затянется…
Она затянулась на два часа. Два ада за один день… Шик хотелось уже не лечь в постель, а просто умереть.
– У вас найдется фен? – спокойно спросила она, когда всё закончилось.
Два часа в пеньюаре, сто раз окунать голову в таз с водой и снова поднимать, щелк-щелк, тараща глаза и улыбаясь под пенной шапкой, от которой щиплет веки. Она задумалась, не лучше ли были супы «Кэмпбелл». В тазу колыхались островки пены цвета взбесившейся креветки. Яичный шампунь? Не от розовой ли курочки яйца?
Фотограф, шикарный парень в шикарной футболке, пригласил ее в буфет. Она ответила, что ей не хочется ни есть, ни пить. Чистой воды ложь.
Когда она обсушилась и была уже одета, в пальто и перчатках, фотограф, по-прежнему шикарный, повторил свое приглашение. Если буфет ее не прельщает, можно пойти в «Чинчеринчи», это в двух шагах.
