Молчун помотал головой, прогоняя видение, увидел пританцовывающую без повода Марусю и ужаснулся своему бессилию. Так неприятно саднит внутри, когда опаздываешь. Он вновь торопился удержать трос, но на этот раз медведь не умер, а стоял на страже. Он с нами! ОН С НИМИ! Боль заволокла лавиной: прислушиваясь к грохоту её приближения, Молчун не знал, что так безнадежно опаздывать. Мир сузился и мерцал, постепенно ускользая, сосредоточившись в определённой точке – кармане на груди Бортовского. Кем бы ни было страшилище, оно слишком увлеклось ковырянием в их мозгах, извлекая на свет дежурную галиматью из ненароком просмотренных киношек. Возможно, иначе не умело. Если бы не всепоглощающая боль, Генка, скорее всего, сошёл бы с ума при виде того, как обезглавленное туловище, извергая потоки слизи, покрывшие всю одежду Шурика, целенаправленно прошагало к потерянной голове и нахлобучило её задом наперед. Испачканные, спутанные волосы паклями бороды обвисли с затылка, что теперь оказался вместо лица.
Колени подогнулись, и Молчун упал, понимая неспособность двигаться. Душманы достали его! Достали, мать растак! Постанывая, загребая обжигающий песок саднящими ладонями, он продолжал медленно ползти, волоча ставшие палками ноги. Десять процентов! Десять шансов из ста, что он доползёт и не сдохнет в пути. Отсчёт начался. Девять. Восемь. Семь. Шесть… Мозг, казалось, плавился. Туман полубеспамятства, ослепительно яркий, мигал перед глазами, отдаваясь в ушах противным дребезжанием пчелиного роя. Надо думать. Надо о чём-то думать! Генка задыхался, не зная, что схаркивает рвоту. Ещё оставшиеся крупицы здравого смысла лихорадочно сортировали в памяти эпизоды в поисках такого, который мог заставить сфокусировать уползающий мир на оттопыренном кармане мечущегося в ломке Командира.
И просящая милостыню десятипалая рука дьявола из преисподней. Десять процентов! Десять процентов! Отчёт продолжается. Четыре, три. Два…
– Ваши документы?
Костенко поморщился и просунул в щель над ветровым стеклом удостоверение. Верзила в камуфляжной форме с небрежно перекинутым за плечо автоматом бегло взглянул, кивнул и спросил:
– Оружие есть?
Майор протянул разрешение и похлопал себя подмышкой.
– Проезжайте! – верзила вернул документы и направился к следующей машине.
Костенко отжал сцепление и осторожно тронулся по автостраде. Подумать только! Какой-то солдафон, а ведёт себя словно генерал. Объехав затор из трёх столкнувшихся авто, майор повернул к центру. Остановился у обочины и переоделся. Теперь мундир украшали полковничьи погоны. Сбоку от телефона-автомата слегка небрежно приклеилась листовка. Костенко почувствовал зубную боль. Ненавистное усатое лицо с сединой в короткой стрижке преследовало на каждом шагу. Егоров с плаката обещал после внеочередных выборов главы администрации нормализовать обстановку в городе и покончить с преступностью. Почему не написать прямо: «Город в заднице. А у меня есть клизма.» Или: «После того как предыдущий мэр ужрался и сиганул из окна своего кабинета, мне приказали перестрелять половину города, чтобы другая половина почувствовала себя в безопасности.»
