Город закрыли восемнадцать часов назад. Через полчаса после возвращения Егорова из центра. Как грибы выросли шлагбаумы при въезде и выезде. Отряды вооружённых «ополченцев» могли вломиться в любую квартиру, остановить на улице и увезти в неизвестном направлении. Костенко знал, что два грузовика с омоновцами под командованием капитана Вращенко, высланными для установления порядка, загадочно взлетели на воздух в двух минутах езды до черты города. И тогда Егоров кинул клич. Тоже мне отец-освободитель! Самое смешное, что в центре никак не могут понять, что происходит. Просто у кого-то подпрыгнул пульс, когда в сводке-отчёте сообщалось, что за два дня в городе убийств в два раза больше, чем по региону в целом за последние три года. Винтажная «Волга» свернула на Кировский проспект и в полном одиночестве заскользила мимо брошенных машин, разбитых витрин, сожжённых газетных киосков, объехала перевёрнутый автобус и чуть было не размазала по асфальту пацана, который, гуляя абсолютно голым, онанировал и преспокойно смотрел на приближавшуюся машину. Костенко посигналил – бесполезно, объехал и дал газ. Кроме очередного дебила, ни одной живой души. Город вымирал. Вернее, уже умер.
Если всё будет продолжаться в таком же темпе, через пару лет весь мир будет напоминать этот небольшой сибирский городок. Когда утром на телеэкране появилась рябь, а затем изображение исчезло, Костенко всё понял. Не получив от Бортовского сообщения, он ещё сомневался. После того, как в городе телевидение приказало долго жить, майор пошёл бриться. Станок плавал и порхал по намыленной щеке, как уже в несуществующей для города рекламе бритвы «Жиллет», в зеркале отражался меланхоличный старпёр с бесцветными глазками, а внутри всё клокотало. ОНО ВЫРВАЛОСЬ! ВЫРВАЛОСЬ, ЧЁРТ ПОДЕРИ!
Бортовский мёртв, скорее всего. Экспедиция больше не существует. Теперь ни Егоров, ни ополчение, ни сам Господь Бог не в силах что-либо изменить. Ещё немного, и ополченцы начнут стрелять друг в друга, а Егорова может посетить мысль о харакири. Костенко улыбнулся, представив, как во время очередного митинга выскочка вдруг возьмёт и вспорет себе брюхо. Через неделю в живых останутся те, кто без сознания, и буйно помешенные. А ещё дня через три ЭТО проскользнёт в город. А психи будут молиться на своё божество в одном желании – слиться.
Ну а ему-то что за дело? «Волга» вырулила мимо кольца, миновала пост ГИБДД – вместо окон выжженные бойницы – и въехала на Центральный проспект. Как ни странно, здесь ещё существовала жизнь. Работали кое-какие магазины и не все светофоры обезглажены. Что с того? Костенко увидел себя в зеркальце. Погоны смотрелись преотлично.
Рак продолжал пить его кровь. Метастазы поразили оба лёгких. Поэтому он торопился. Сколько ещё отпущено? Месяц? Два? Три? Академик же продолжал колупаться и жаловаться на недостаток в серной кислоте! Он просто обожал растворять опытные образцы в кислоте! Наделает уродцев, а затем – хлоп! Плавайте, родные. Как будто впереди у него была целая вечность. А майор ждать не мог. Глупо. Но единственным его желанием за последние лет пять было – стать полковником.
Надевая приготовленную к предстоящему событию форму со знаками различия, он часами простаивал у зеркала, разглаживая безупречно уложенные волосы и несуществующие складки, представляя, как будет выглядеть в гробу. Мечты меняются. Последние полгода он хотел лишь одного – умереть полковником. Если бы об этом узнал Егоров или начальство, или просто посторонние, покрутили бы пальцем у виска. Но Костенко помнил, что если жизнь офицера не должна быть в помарках, то и уход из неё необходимо выполнить чистоплотно.
Теперь, когда проект провалился и новые погоны, казавшиеся почти реальными, удалились на неопределённое время, а значит, могли быть пожалованы только маршалом рая, его охватила полная апатия. Теперь он мечтал умереть раньше, чем ОНО доберётся до города или его разума.
Пантелеев предупреждал, но не верилось, что какие-то даже невидимые инфузории могут разумно мыслить. Вернее, обучаться в процессе возмужания, если можно так выразиться.
