Узкая дверь полностью

Он несколько раз прерывисто фыркнул, что в его, так сказать, назальном репертуаре обычно означает неодобрение.

– Перетрудились, наверное? То-то мне казалось, что вы в последнее время выглядели каким-то изможденным. Но если вы и впредь будете настаивать на единоличном руководстве кафедрой, одновременно предпринимая попытки удержать неумолимый вал прогресса…

– Это чисто медицинская предосторожность, – прервал его я. – Через день-два я снова буду на своем рабочем месте.

Он снова презрительно фыркнул.

– Ну вы очень-то назад не рвитесь. Вы ведь все-таки уже немолоды, знаете ли. И силы у вас не те, что когда-то.

– Я знаю, что вы плохой математик, Дивайн. А впрочем, все мы уже немолоды. – Черт бы его побрал, этого типа! Он ведь совсем немного меня моложе. Однако тот факт, что по уик-эндам он все еще порой играет в бадминтон (да и жена у него относительно молодая), похоже, внушил ему мысль, что по сравнению со мной он почти юноша. – Кстати, кто там меня замещает? – сердито поинтересовался я. – Только не говорите, что именно вам пришлось для разнообразия немного возобновить педагогическую практику.

Дивайн опять задергал носом, захрюкал и наконец сказал, невольно повторив слова Ла Бакфаст:

– Не льстите себе, Стрейтли. Занятия в школе не только не остановятся из-за того, что несколько классов пропустят уроки латыни, но и ученики этого попросту не заметят. На самом деле они, пожалуй, даже обрадуются, ибо у них появится дополнительное свободное время, которое можно с пользой потратить на что-то другое.

– На что-то другое?

– Ну если в школе нет других преподавателей классических языков…

– Но я же послал туда план уроков на целую неделю! И рассчитывал, что тот, кто будет меня замещать, моими планами воспользуется. И нечего протаскивать на мои уроки дополнительные занятия французским или немецким! Ясно вам, Дивайн?

Он скорчил рожу.

– И вечно вы драматизируете, Стрейтли. Вам, наверное, и в голову прийти не могло, что ваши коллеги способны просто о вас беспокоиться?

– Какие еще коллеги?

– Да любые! – И нос Дивайна слегка порозовел. – Вы ведь один из самых старых сотрудников нашего коллектива. И, естественно, ваши коллеги не могут не испытывать беспокойства, когда вы вдруг заболели.

Я улыбнулся:

– Я и не знал, что вам это небезразлично. Может быть, пройдете, выпьете чашку чая?

Он фыркнул.

– Нет уж, спасибо. Чай я пить не буду, но я подумал, что вас, может быть, немного порадует вот это. – Он вытащил из портфеля и вручил мне коробочку шоколадок «Блэк Мэджик», завернутую в целлофан и перевязанную красным бантом, под которым виднелась его карточка. На ней своим нервным почерком он написал:

– Но зачем же вы… Спасибо, доктор Дивайн! – Я был тронут до глубины души.

А он в последний раз прерывисто фыркнул и заявил:

– По-моему, после стольких-то лет можно было бы, наверное, и на имена перейти.

Я был настолько поражен, что чуть не лишился дара речи. Перейти на имена? Я что-то пробормотал в знак согласия, но, если честно, я уж и не помнил, а знал ли я хоть когда-нибудь его настоящее имя – для меня он всегда был и будет Зелен-Виноград.

Итак, во-первых, несомненно, шоколад, а во-вторых, еще и это предложение. Неужели этот идиот и впрямь считает, что я так уж сильно болен? Уж он-то должен бы знать, что сломить меня не так просто?

– Ну хорошо. Пожалуй, я все сказал, и теперь мне пора. – Доктор Дивайн резко повернулся на каблуках и двинулся к выходу. Но затем столь же стремительно вернулся и прибавил с еле заметной улыбкой: – Между прочим, меня зовут Малькольм – на тот случай, если вы как раз над этим только что голову ломали.

И с этими словами он удалился, а я смотрел ему вслед и еще долго видел, как, удаляясь, мелькает над моей пыльной зеленой изгородью его фигура в офисном темно-сером костюме.

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 28 апреля 1989 года

Ох уж эти маленькие победы! Из-за них нам кажется, что мы и вовсе неуязвимы. В течение двух последующих дней я ходила по коридорам школы с видом завоевателя. А Скунс тайком следил за мной, словно в любой момент ожидая от меня новой яростной вспышки эмоций. Синклер тоже то и дело косился в мою сторону, но с совсем иным выражением: теперь в его глазах читалось невольное уважение. Распутный Хиггс, холодный Ленорман и даже наши ученики – короче, все представители мужского пола словно перестроились и теперь уверенно движутся к тому, чтобы полностью мою персону одобрить. Никто больше не пытается сорвать у меня урок, никто – по крайней мере, на занятиях – не называет меня «Асда Прайс». А тот блондин со значком префекта и вовсе бесследно исчез, если, конечно, он вообще существовал в действительности. В верхнем туалете для мальчиков я больше ни разу не слышала никаких стуков и хлюпов; раковина и водопроводная труба помалкивали. Даже машина «Банда» вела себя хорошо. В общем, целых два дня я была уверена, что победила.