– У нас с Гансом сын семнадцати лет, он сейчас на военных сборах, тут недалеко лагерь под Мюнхеном. Гитлерюгенд – организация серьезная, воспитывает молодое поколение быть хозяевами земли, – назвав имя мужа.
Иван подумал: у немцев самое распространенное имя Ганс, в России – Иван, тезка получается. А сын у фрау будущий эсэсовец. Растет таким же извращенцем, как доктор Мергеле. Солдат Степан доказывал взводному Суворову, что фашистских детей нужно истребить под корень. Лейтенант не соглашался, да и я сам был против насилия. Побывав в лагере Дахау, берут сомнения, а надо ли жалеть сына фрау. Оставив его в живых, подрастет, заменит врача Мергеле и убьет не одну тысячу людей. Где тут истина, из двух зол выбирают меньшее. Спросить вдов, у которых мужья «вылетели в трубу», а пеплом от сгоревших трупов удобрена немецкая земля. Ответ очевиден. Или как там, в Евангелие написано: «Ударили, по левой щеке подставь правую» – в данном случае библейское высказывание сказка для детей. Подымется ли у него самого рука на сына фрау, тут крепко надо подумать…
Шли дни, они копились в годы, Остап с Иваном уже знали: скоро конец войне. Бывая в лагере за очередным «удобрением», удавалось поговорить с пленными солдатами, недавно прибывшими с фронта. Враг вышвырнут с родной земли, бои идут в Польше, на Балканах. Красной армии помогают бить немцев американцы с англичанами, они открыли второй фронт. Три государства скоро одолеют фашистов и их освободят. К хозяйке фрау Марте все чаще стала захаживать ее сестра, они с ней надолго закрывались в доме. Придя в очередной раз, подошла к ним и сказала:
– В лагерь вас не вернут, сестра Марта за вас заплатила коменданту большие деньги. Идет массовое уничтожение узников, прекратили давать им еду, газовая камера работает круглосуточно. В лагерь больше за «удобрением» не приезжайте. Надзиратели вас могут убить. Узников из концлагерей Польши переправляют в Дахау. Не знаю, как будут дальше развиваться события, город оккупируют русские или американцы, но ваше доброе замолвленное слово о нас с сестрой могло бы повлиять на нашу дальнейшую судьбу. Вы немцев ненавидите, видно по вашим глазам, дай вам в руки оружие и нас расстреляете. Но мы с сестрой вам спасли жизнь, – говорила упрашивающим тоном. – У Марты на днях приезжает сын, его отправляют на фронт. Приедет попрощаться, мы решили его спрятать, попрошу вас об этом не говорить сотрудникам СС. Люди не хотят идти воевать с русскими, мы немцы – великая нация, и проиграли войну. Сейчас вы станете над нами господами, это понимают здравомыслящие немцы, мы уже не верим пропаганде Геббельса.
Иван смотрел на нее и видел в ее глазах страх. Она, наверно, представляла, как окажется в своем же лагере в бараке на нарах. Черную форму СС сменит роба узника Дахау с татуировкой на руке. Счастливый ли ей наколют номер? Каждую секунду будет ждать, когда ее поведут в душевую комнату смыть с ее рук кровь ни в чем не повинных людей за то, что они не той национальности, другой религии. В помещение пустят удушающий газ, и она, наверно, посмотрит в окно, где, когда-то со своими коллегами наблюдала с внешней стороны, как задыхаются люди, корчась в конвульсиях, на этом месте будут стоять советские солдаты и улыбаться. Ее труп сожгут в крематории, пеплом удобрят яблоневый сад, за ним приедет ее племянник, сын сестры, заменит их с Остапом, ведь немцы станут батраками у победителей.
Иван с Остапом проводили сестру хозяйки молчанием:
– Засуетились фашисты, ты заметил, как у нее изменилось лицо, стала похожа на крысиную морду. – Остап первым начал разговор: – Спина выгнулась коромыслом, как быстро меняют обстоятельства нрав человека, раньше ходила с поднятой головой, сейчас змеей прижимается к земле. Но ничего, дай бог, нас освободят, сдам ее советскому коменданту и сына хозяйки в подарок приведу. Медаль, наверно, мне дадут, а может орден! Вот интересно, в Дахау наш будет комендант или американский, как думаешь, кто нас освободит первыми?
– Тебе не жалко кормильцев, все-таки благодаря им мы остались живы.
– Да я так сказал, к слову пришлось, пусть живут, потомкам расскажут, как штаны сушили. Хоть сколько-то времени поживут под страхом, в любой момент отправят в лагерь, лучше, конечно, сразу в крематорий, что на них пайку портить. Первым напрошусь зачислить меня в кочегары, я бы им, фашистам, спины пропарил, – улыбаясь во весь рот.
– Что ближе к огоньку захотелось, намерзся за эти четыре года, – тоже ответил, говорил, улыбаясь.
– Вань, не замечаешь, шутки у нас идиотские. Приедем домой, родные нас послушают, у виска пальцем покрутят. А у тебя сын, наверно, уже большой. Ему к тебе привыкать придется, поначалу дядькой называть станет, хотя кто его знает.
– Недолго осталось, выдержать бы. – Иван тяжело ответил другу…