День 29 апреля 1945 года для Ивана с Остапом стал вторым днем рождения. Ночью в Дахау зашли американские солдаты, колонны бронетехники двигались по улицам города. Рано утром во двор фрау Марты забежала ее сестра, на ней было надето гражданское платье. Вся, дрожа, взахлеб стала рассказывать, что произошло в концлагере на ее глазах:
– Американцы они, они, – проглатывая слова, – они хуже зверей, ворвались в лагерь, убили коменданта. Расстреляли даже тех, кто поднял руки, это бесчеловечно. – Фрау Марта дала сестре стакан воды. Выпив, продолжила свой рассказ, ей хотелось высказаться, представшая перед ней картина с расстрелом коллег эсэсовцев, повергла ее в шок: – Узники выскакивали из бараков как голодные псы, – прокричав предложение, – набрасывались на охранников и рвали их на куски. Даже подняли с коек больных немецких солдат и их тоже расстреляли. Всех собак в лагере убили. Марта, мне было очень страшно, чудом удалось спастись, платье помогло, случайно его оставила на работе. Узницы шьют хорошие платья, посмотри, – провела ладонью по своей талии.
– Выпей еще воды, все уже позади, я тебя спрячу к сыну в подвал. Вас никто там не найдет. – Фрау Марта умаляющим взглядом посмотрела на своих батраков, обнимая трясущуюся от страха сестру.
Иван с Остапом, слушая рассказ сестры хозяйки, думали об одном: ее спасло от смерти платье, пошитое руками узницы концлагеря Дахау, над которой она издевалась. Удалось ли дожить ее спасительнице до счастливого дня или «вылетела в трубу», сейчас уже не узнаешь. Свобода, колоколом бьет в голове, хочет вырваться наружу и лететь птицей на родину. Четыре года унижений, любой окрик человека воспринимается как окрик надзирателя, и он останется в памяти черной лентой до конца жизни, такое не забывается.
– Мы доедем до лагеря, там у нас остались товарищи, – твердым голосом сказал Остап и пошел запрягать лошадь, не спросив разрешения отлучиться у хозяйки. Фрау Марта молчала, боясь им перечить, понимая, сейчас не она, а ее бывшие батраки над ней господа.
Иван заметил на лице бывшей хозяйки испуг, растерянность и спокойным голосом ей сказал:
– Фрау Марта, нам чужого не надо, лошадь вам вернем. Вернемся попрощаться, сыну передайте, а он пусть передаст своим детям: вас, немцев, от фашизма спас русский солдат. Вы это поймете позже, когда осознаете, что вы натворили. Сестра вам в подробностях расскажет о своей работе в лагере, если ее к тому времени не повесят. Мы с Остапом не будем брать грех на душу, не расскажем о ней американцам.
– Иван, спасибо, – слезно сказала фрау. – Вы меня простите, что я вас хлестала кнутом, так было надо.
– Зла не держим, вам спасибо за приют. Вернется с плена ваш муж Ганс, ему скажите, чтоб больше никогда не брал в руки винтовку. У вас такой сад красивый, удобрен человеческими жизнями, ему и на земле работы хватит, а не в окопе сидеть.
Фрау Марта и ее сестра поняли, что имел в виду Иван, хотя он говорил на русском языке. Обе покраснели.
Выехав со двора, поехали в сторону лагеря, по дороге не встретили ни одного немца. По улицам на машинах ездили американцы, остановились у дома, услышав русскую речь. Две молодые девушки, почти девчонки, запрягали в кошеву лошадь.
– Девушки, вы такие красивые, давайте познакомимся, – подбодрил их Остап, видя, что они такие же узники лагеря. Лица исхудалые, тело как тростинка, платьишки на них истрепанные, на ногах стоптанные ботинки на шнурках.
– Аня, – назвала свое имя курносая, с косой на плече. – А это моя подружка Зоя, – посмотрев на девушку с редкими русыми волосами.
Зоя застенчиво спросила:
– А вы сами-то, ребята, откуда?
– Иван с Урала, я из Львова. – Остап не сказал, что они бывшие заключенные, по их виду и так было видно. – Девушки, вы, наверно, на вечерки собрались, лошадь у ворот, возьмите нас собой, мы парни плясуны, частушек много знаем.
Девушки засмеялись. Аня ответила:
– Домой едем, хозяйка лошадь отдала, вот собираемся в дорогу. Боимся мы здесь оставаться, а когда наши придут, вы не знаете?
– Вот трусихи, немцы разбежались по норам, мы сейчас свободные люди, сами хозяева, – продолжал смело и весело говорить Остап.
– Мы, когда первый раз увидели американцев, от страха душа в пятки спряталась, – курносая стала рассказывать, положа руку на грудь. – Один солдат нам предлагал какую-то металлическую банку, бормоча на своем непонятном языке. А кожа у него, как сажа, я так испугалась, ноги тряслись. Подумала, в костре погорел или немцы над ним издевались, подружка потом сказала, что он негр. Я же деревенская, откуда мне знать, дальше своей деревни не была, натерпелись мы страху. Мне было тринадцать лет, когда в лагерь привезли. В нем пробыла недолго, у одного надзирателя хозяйство в Дахау, я его жене понравилась, семнадцать коров у них. На пальцы мои посмотрите, от работы не разгибаются, – показав их, прослезилась.
Остап, видя, что девушкам досталось – нелегко жить в батраках у немцев, совсем еще дети, решил предложить им помощь:
– Девчонки, возьмите нас собой, дорога дальняя, а с нами вам безопаснее.
Девушки переглянулись.