Граф вспомнил, с каким презрением и жалостью смотрела на него Крессентия после его поступка, он подумал, что убийство никогда не смогла бы понять Ката, даже если бы он убил ради нее, но Оливия… Ее глаза лучились благодарностью, и хотя он совершил возмездие скорее из чувства справедливости и долга, из желания найти для Себастьяна хотя бы временный суррогат сердца, он почувствовал, что тяжелый груз свалился с его плеч. Если раньше он еще сомневался, то теперь был убежден, что поступил правильно.
— Спасибо, — беззвучно прошептала Оливия. — Спасибо.
Такая исхудавшая и тоненькая, с нервно прижатыми к груди кулаками и покрасневшими глазами, она казалась ему почти святой. Муки возвеличили ее, ее красота теперь сияла как бриллиант: так, что больно было на нее смотреть, но хотелось смотреть, не моргая. Как же она сейчас была похожа на Элинор!
Оливия вдруг подалась вперед и сомкнула руки вокруг его туловища, прижавшись щекой к груди.
— Я знаю, что вы несчастны, ваша светлость. Я знаю.
Это бесконечно тронуло его. Он даже подумал, что в других обстоятельствах и в другое время он смог бы ее полюбить, несмотря на все изъяны и червоточины.
Она поцеловала его, и в этот раз Колдблад не стал ее отталкивать. В ней он видел свои страдания, и отдавая ей любовь и утешение в той степени, в которой был способен это сделать, он словно утешал сам себя. Распутав завязки ее платья и расстегнув корсет, он бережно поднял ее на руки и положил на тахту, а сам навалился сверху, целуя ее плечи, ключицы, нежную кожу живота. Забывшись, он шептал ей на ухо ласковые слова, и его сердце забилось под сковавшим его льдом, когда вместо холода он ощутил лишь жар желания.
Когда все закончилось, Оливия положила голову графу на грудь, его пальцы играли прядью ее волос. Оба они все еще были слишком разгорячены, чтобы заметить, насколько узкая тахта малопригодна для любовных игрищ.
— Вот мы и стали мужем и женой, — прошептала Оливия, первой нарушив молчание. Вместе с молчанием нарушилось также что-то еще, тот неосязаемый и хрупкий покров близости, заставивший их на время почувствовать себя единым целым. И Оливия впервые пожалела о том, что за всю свою жизнь так и не научилась вовремя придерживать язык.
Но было слишком поздно. Магия развеялась. Все духовное и возвышенное, как будто бы соединившее их, на поверку оказалось пресным и плотским. Они были просто мужчиной и женщиной. Просто случайно оказались на одном плоту в бушующий шторм. И граф перестал играть ее волосами, вздохнул и прикрыл глаза.
— У меня был брат, Оливия, брат-близнец, — невпопад сказал он, еще немного помолчал, собираясь с мыслями, а потом уже не мог остановиться. — Ты, наверное, знаешь об этом, раз уже побывала в комнате, которую я прячу от посторонних глаз. Там сохранился единственный уцелевший портрет нашей семьи. Я не хочу его видеть, но не могу от него избавиться: прошлое держит меня в цепях, как и тебя, дорогая. Моего брата звали Гордон. Мы никогда не были слишком дружны. Наш отец, удивительно мудрый человек, был удивительно плохим родителем. Всю свою любовь и заботу (коих было прискорбно мало) отец распылял на меня, так что брату не оставалось ни капли. Гордон был старшим и наследовал титул, но этого ему было мало: он хотел быть единственным сыном, и в его глазах я был врагом и соперником за внимание отца. Он мне проигрывал, и каждый проигрыш сопровождался истерикой. Только став юношей, брат научился обуздывать свой нрав, и его экзальтированные припадки сменились тихой молчаливой ненавистью. В конце концов, эта ненависть сточила все хорошее, что в нем было. Когда наш отец умер, магия к Гордону, и он решил побороть меня во что бы то ни стало. Из мести он женился на девушке, в которую я был влюблен, и казалось бы, на том он должен был успокоиться, но ничто не могло принести ему удовлетворения. Холод оказался сильнее, чем могло вынести его слабое, себялюбивое сердце. Чтобы спастись от него, чтобы не стать Ледяным, он начал совершать чудовищные злодеяния.
— Ледяными? — нахмурила лоб Оливия, впервые решившись перебить повествование.
Колдблад нежно погладил ее по щеке, девушке показалось, что он снова собирается отчитать ее за нетерпеливость, но мысли графа давно были не здесь.
