Неизвестно откуда возникнув, рассказы долго созревали, Рина их любовно обживала, и потом, уже написанные, они продолжали существовать в ней так живо, словно были частью ее нынешней жизни. Нередко, вне всякой связи, она вспоминала оттуда фразы, целые абзацы и диалоги. Потом проверяла по тексту — они совпадали полностью. Если приходилось наблюдать в жизни уже описанные ею события, узнавать уже изображенные характеры, Василькова мучительно страдала. Очень точно сказал вчерашний приблудный мужик: нереализованные мечты. Случайно угадал или прочувствовал?
Как большинство художников, Рина не была уверена в себе абсолютно, не взялась бы определить уровень своего таланта. Возможность того, что рассказы ее со временем устареют или вообще окажутся мыльным пузырем, в глубине души она не исключала, и эти терзания вливались в общую тайну творчества, увеличивая и без того невыносимое, хотя и сладкое бремя таланта. Напечатать рассказы теперь, за свои деньги, не позволяла профессиональная гордость. Тем более, что совсем не обязательно они разрешат ее сомнения, понравятся публике и разойдутся. Скорее, их не заметят — у подобной литературы узкий круг читателей со вкусом. Близких по духу вообще немного, и они не кучкуются. Свою нынешнюю аудиторию Василькова изучила хорошо — та же самая миллионная толпа, которая в оргазме заглатывает бесконечные концерты пошлого юмора и сомнительные музыкальные номера с дымом и фейерверками. Стандартный обыватель с усредненным восприятием был ей предельно ясен. Уютно устроившись в горизонтальном положении, открывает книгу давно знакомой, возможно даже любимой, писательницы в ожидании очередной веселенькой, не слишком хитрой шарады, а она вдруг тебя сучковатой дубиной действительности — бабах! — да по слабому месту, по голове! Кому захочется? Несовпадение с толпой — не обязательно есть гордыня. Это может быть духовное одиночество, привычка мыслить. И почему с некоторых пор избранность стала хулой? Если нет избранных, значит, уже не из кого выбирать. Она пыталась объяснить это критику, но увидела плоский взгляд.
— От скромности не умрете.
Пришлось отшутиться:
— О, это единственная болезнь, от которой действительно еще никто не скончался.
Так и лежали рассказы в сейфе, тревожа сны и вырастая в проблему: как и когда их выпустить в свет? И стоит ли вообще это делать? Оставалась малая надежда, что после ее смерти рассказы будут напечатаны и хоть в ком-то всколыхнут тоску по погибающей эпохе, желание новым творчеством оградить мир от скверны и сохранить для будущей радости. Но кто озаботится этим проектом? Своего духовного преемника Василькова не представляла. Ближе Нади у нее никого нет, но готова ли девочка к такой роли?
Вообще вопрос о завещании стоял мучительно остро. Если бы Надя действительно являлась ее дочерью, то получила бы наследство по закону, и Рина тут ни при чем, а так — придется выбирать. Василькова прожила не маленькую и не всегда сладкую жизнь, понимала, что от материальных благ может произойти больше зла, чем добра. В Наде отсутствует здоровый прагматизм. Девушка удачно маскировала, что крах балетной карьеры сменился у нее желанием преуспеть в обыденной жизни, заняв теплое местечко обеспеченной жены. Возможно, потом, когда она наберется опыта, то сможет сделать верный выбор и завести семью. Пока же — сплошное легкомыслие. Деньги, если появляются, тут же исчезают. У кордебалета, как у хористов, психология посредственности. Надя способна бросить работу, закрутиться в богемной суете, мужиков менять, пока не обдерут ее, как липку, или, хуже того, посадят на наркотики. И никакое церковное покаяние не поможет, не устоит Надин Бог против больших денег. Отписать ей тысяч пятьсот? Это ничего не решает. Скажет на похоронах — сквалыга. Да и кому остальное?
Необходимость выбора оставалась и смущала нравственной ответственностью.
Умывшись и побрившись, Климов осмотрел дом, насколько позволяли распахнутые двери. Закрытых он не касался. Ничего нового не заметил, кроме назойливого преобладания серо-голубого и сиреневого тонов. Что за странный вкус у дизайнера? Может, у хозяйки из-за этого депрессия? Стоило бы поменять колорит на теплый. Но его мнением пока не интересовались.
Кроме бесконечных полупустых полок с хозяйскими произведениями, в доме было много журнальных столиков из стекла, по ним разбросаны блокнотики или просто листочки и шариковые ручки стопками. Он понял их назначение позже: проходя мимо, Василькова часто что-то быстро записывала, вырывала листок и прятала в карман. Видимо, это как-то связано с работой над романами.
Комнаты первого этажа явно носили следы пребывания мужчины. Тут находились биллиардная, большой тренажерный зал со снарядами для занятий тяжелой атлетикой и накачки мышц, висела боксерская груша, к просторной сауне примыкал чайный зал с встроенной пивной бочкой. На территории имелся винный погребок, гараж на три машины со снегоходом в дальнем углу, просторный бассейн. Может, писательница, с ее феноменальной фигурой, завзятая спортсменка и сама толкает штангу?
