Надя лукавила не так сильно, как обычно. Лицо Васильковой за две бессонные недели немного осунулось, побледнело, но, обильно и регулярно смазанное дорогим восстанавливающим кремом, выглядело сносно. К тому же сегодня Рина аккуратно и тонко, а не наспех подвела ресницы темно-зеленой тушью, и помаду выбрала нежного, естественного оттенка. Сколько пришлось вдалбливать, что, чем меньше грима на некрасивой или пожилой женщине, тем менее пугающе она выглядит. Усвоила наконец. Неужели бабулька готовится к сражению? Наде сделалось грустно и чуть-чуть обидно. Две недели она пасла для Рины мужика, который нравился ей самой, но Рина в него зубами вцепилась. А зачем? Вряд ли выйдет что-то путное: она слишком испорчена и амбициозна, а он боязлив и порядочен. Но писательница неожиданно сказала:
— Надюша, ты девочка современная, и с моей стороны было бы опрометчиво рассчитывать на полное понимание, но ближе тебя у меня никого нет. Пойдем, я покажу самое сокровенное. Там еще никто не бывал. Ты первая.
Балерина всегда пугалась, когда Рина говорила высоким стилем, что означало глубокое душевное волнение. Захотелось отшутиться:
— Заслужила наконец полное доверие! Что-то произошло?
Но Рина оставалась серьезной, как никогда.
— Ничего не произошло. Может, произойдет? Вдруг не успею. Я никогда ничего не знаю наперед и не предчувствую, но, наверное, чувствует кто-то во мне или тот, кого здесь нет, но кто знает обо мне больше меня.
Надю эти слова успокоили — похоже, речь шла о Боге. Кому же еще дано знать все? Они начали спускаться по крутой винтовой лестнице в узкой башне с бойницами и остановились на первом этаже перед невысокой дверью в нише. Обстановка напоминала средневековый замок. Повернув ключ, Рина прошла в заставленное мебелью полутемное помещение, мимо окон, поверх жалюзи занавешенных допотопным хлопчатобумажным тюлем, и распахнула ставни застекленной веранды. Открылся вид на зеленую лужайку, на цветник из пестрых примул, подбирающихся к самому крыльцу. Надя с любопытством огляделась. При дневном свете предметы потеряли таинственность и оказались старомодными, ненужными — такие теперь выбрасывают на помойку.
— Это потайная мамина комната, — с благоговейным придыханием сообщила Рина. — Она тут не жила, не успела, но если бы пришлось — очень полюбила бы, я знаю ее вкус. Понимаешь, человек же не может исчезнуть просто так, что-то должно от него остаться! Здесь мой секретный молитвенный угол, единственное прибежище души, — все, что удалось сохранить после погрома. В саду нет только войлочной вишни, которую срубил отец.
Надя не знала истории семьи в подробностях и последовательности, но какие-то отдельные ситуации в разговорах проскальзывали.
— Я бы на твоем месте в пику ему весь участок по периметру обсадила вишнями!
Рина прижала руки к груди:
— Нет! Видеть их каждый день и вспоминать этот ужас? Я бы не вынесла. Надя… — Писательница запнулась, сглатывая ком в горле. — Не могу говорить… Надя, я смертельно скучаю по маме и нашему садику… Смертельно.
Василькова скривилась и зажала ладонью рот, чтобы не разрыдаться в голос. Слезы все-таки пробились и потекли по пальцам. Наконец она успокоилась.
— Я тебе никогда не рассказывала. Мы жили в тесной комнатушке, разгороженной на две жилые зоны пузатым платяным шкафом с зеркальной дверцей. С тыльной стороны стояла моя детская кровать. Когда кровать сделалась коротка, к ней приставили стул, и ноги я просовывала между металлическими прутьями. Лежа лицом к шкафу, каждый вечер, пока родители не гасили в комнате свет, я изучала карту мира, выполнявшую роль ковра, и поражала учительницу географии своими познаниями.
Надя деликатно молчала, Рина ходила по комнате кругами, рассматривая вещи, как бесценные музейные экспонаты.
— В такой большой комнате, Наденька, мама никогда не жила, но она любила свободу. Когда мы ночевали с нею на садовом участке, по вечерам, со стоном разгибая усталую спину, она говорила: «Глянь, Аришенька, какой простор на земле! Какая красота! Небо какое высокое! Ах, как хорошо, как душа радуется!» Мама умерла внезапно — шла домой из магазина и не дошла. Она же не знала… После нее все осталось так, словно ждало ее рук: куча влажного белья, подготовленного к глажке, сетка капустных кочанов на засолку, недостроченная ситцевая наволочка в швейной машинке. Вот она, стоит тут — ножной «Зингер» с длинным челноком и чугунной станиной.
Середину тайной комнаты занимал грубый обеденный стол, круглый, на одной слоновьей ноге, теперь таких уже не производят. Рина похлопала ладонью по крепкой столешнице:
— Подлинный. Сохранился у соседки по даче. Ей он только мешал, а выбросить жалко, но когда я попросила продать, сразу понадобился. Выкупала за бешеные деньги.
