— Уже нет. Я боюсь оказаться таким, как все. Но зачем было говорить Наде, что мы с вами чужие? Ведь это ложь.
Василькова пристально на него посмотрела.
— Браво. Хоть это поняли.
— Разве вы не чувствуете, что мы связаны? Непонятно чем и непонятно кем, но это уже детали.
— Эдик, поверьте, очень страшно, когда появляется надежда.
— Почему?!
— Слишком много было разочарований, и каждое может стать последней каплей.
Отчаянная жалость вдруг захлестнула Климова. Чтобы не дать нежности сломить себя окончательно и не обмануть женщину, он решил быть предельно откровенным.
— Ради вас я готов на многое, но не на все. Восстановить равновесие с моей помощью у вас вряд ли получится. Нынче из меня плохая подпорка. А жить за счет прекрасной дамы не в моих правилах. Есть встречное предложение: переедем в захолустье, в дом моих родителей, и будем пользоваться тем, что я смогу добыть как первобытный мужчина. Там печное отопление и колонка во дворе. Возможно, удастся получить кредит и начать с нуля какое-нибудь небольшое предприятие, скорее всего лесопильное. Ваши дела останутся вашими делами, и особняк будет стоять и ждать, пока вы меня не бросите.
— А если не брошу?
— Тогда вместе решим, как с ним быть.
Климов зауважал себя за сказанное, которое тянуло на поступок.
Рина задумалась надолго. Что за ужасная манера — выражаться однозначно. Никаких вариантов. А душа ее рвалась на части. Одна — хотела неизвестного, возможно болезненного и скорее всего несбыточного счастья, другая — знакомой пустоты покоя и свободной воли. В последние годы она существовала размеренно и предсказуемо. Климов всколыхнул стоячий водоем и возбудил в ней мысли, которые она не только прятала от посторонних, но и сама от них давно отстранилась. То не были поверхностные откровения, каких удосуживалась Надя. Слова, предназначенные Климову, поднимались откуда-то из самых глубин натуры и порой удивляли ее саму, а главное, приобрели вдруг необычайную важность. Но чтобы эти главные слова не обернулись ложью, требовалось принести в жертву не просто уклад жизни, но, что важнее, — личную свободу. Сколько она сможет так просуществовать — неделю, месяц, год? Случайные мужчины, с которыми она изредка проводила время, не задевали ни ее души, ни свободы. Личный Бог охранял ее, не позволяя опуститься ниже уровня, ею же для себя установленного. Но ныне все пошло вразнос: в Климова она влюблена постыдно, как безмозглая девчонка. С ним закончится одиночество, но наступит хаос. С радостью совместной жизни начнутся притирки характеров, любовные терзания. Климов ее понимает, но любит ли настолько беззаветно, когда любые помехи устраняются с легкостью? Как можно быть уверенной в нем, если не уверена в себе? На каких весах взвесить возможность ошибки? Допустим, они не уживутся. Потешив тщеславие и воспрянув духом, он побежит строить свою третью сущность, тогда как ее, последняя, закончится в разъедающих душу воспоминаниях. От жизни есть розовые таблетки, от унижения таблеток нет.
Наконец Рина собралась с духом и попыталась коротко выразить итоги своих раздумий:
— Между нами есть определяющее различие. Ваше прежнее бытие закончилось, а новое еще не наступило. У вас есть будущее, а я живу прошлой болью, но в настоящем. Поэтому для меня обязательно то, что для вас преходяще. Я не увидела в ваших построениях места для любви. Одна материя. Боюсь, ничего не выйдет.
Кровь бросилась Климову в лицо. Чего она хочет? Чтобы он надел фрак, стал на колени и попросил руки и сердца? Нет, она хочет бесконечно плести словесную вязь, в которой тонет смысл сказанного. Пора кончать этот цирк.
Климов хлопнул себя ладонями по коленкам:
— Ну, что ж. Значит, товар не по купцу. Благодарствуйте за кров и пищу.
Он поднялся в свою комнату, быстро оделся, сдерживая нетерпение рук. Глядя в круглое зеркало в позолоченной раме, зализал женской щеткой растрепавшиеся волосы, расправил плечи и устремился вон из воздушного замка вдребезги разбитой мечты.
Рина стояла у окна спальни за шторой. Климов шел, не оглядываясь. Если оглянется, она, старая дура, побежит за ним на край света прямо в халате. А может, и не дура. Вдруг это и есть ее мистическая половинка? «Обернись! Обернись!» — начала заклинать она так страстно, что от напряжения на верхней губе выступили капельки пота. Попытка поставить логику над чувством провалилась. Рина по-прежнему хотела видеть Климова рядом. Сейчас он уходил, и правильно делал. Захотел преодолеть слабость легкого пути — это достойно уважения. Он обретет место в злой жизни и придет снова. Уверенность, что так и будет, была почти осязаемой. Вот уж не думала, не гадала, что любовь, казалось навеки застывшая в зимнем троллейбусе, вдруг оттает и пустые странные годы без любви закончатся. Бог есть и Бог добр. Большие нежные цветы распускались в ее душе, и было удивительно, как они там не вымерзли.
