За этим ультиматумом Сэм почувствовал опасность. Чтобы не обострять ситуацию, согласился:
— Ты права, надо что-то делать. Ирина витает в облаках, к языку совершенно неспособна, даже в магазине объясниться не может, вечно пристает с переводами и вообще проявляет ко мне повышенный интерес.
Сарра внимательно посмотрела на мужа.
— Ты это говоришь, чтобы я ревновала?
— Упаси бог! Я говорю затем, чтобы ты не удивлялась, если увидишь следы красок на моих рубашках.
— Лишь бы не на пижаме.
— Сарра! Я тебя умоляю! Ты же знаешь, что, кроме тебя, мне никто не нужен!
— Надеюсь, ты не врешь.
Ира слышала, как они ругались, к счастью по-английски, но догадывалась, что речь идет о ней, и просто заболевала после каждой супружеской ссоры. В такие дни вдохновение пропадало, она нервничала, раздражалась любой мелочью и однажды проплакала целое утро: ее положение в этой семье становилось шатким, а картины пока никто так и не оценил, не сказал — на верном ли она пути? Неизвестность пугала более всего. Боялась краха и боялась упустить свой шанс. С нетерпением ждала звонка от эксперта, обещанного Сэмом, от художника Роберта, с которым разговорилась в местном музее, — он с грехом пополам объяснялся по-русски, но у него есть связи среди живописцев, и он знает, где сделать слайды с картин. С критиками и галеристами ее обещал познакомить Олег Голованов из московской компании Сергея Филиппова, он уже несколько лет живет в Нью-Йорке и имеет рабочую визу. Правда, при встрече Олег выглядел неважно, видно, жизнь его сильно потрепала, это Ирину встревожило: в России Голованов числился способным, удачливым и зарабатывал неплохо. Зачем его-то понесло в Америку? Если здоровому, сильному мужику трудно, то каково будет ей? Впрочем, у каждого свое бремя и свой предел.
Возможно, она переоценила свои силы, и лучше вернуться. Переворот в жизни состоялся, но она оказалась к нему не подготовлена — всегда жила рядом с родителями или с мужем, не зная материальных трудностей, не испытывая творческих мук. Сейчас все зависит исключительно от нее самой. Написала 20 картин, но начала повторяться, и это никуда не годится. Перестала видеть и чувствовать цвет, а цвет — самое главное. Живопись — цветовая гамма, которая рождается непроизвольно, глубоко в голове художника. И это великое, необъяснимое таинство.
Сомнения опять одолели Ирину. Никогда еще она так не раскисала от неизвестности. Искусствовед Сэма не едет, работа не двигается, писем нет, виза кончается. Кругом застой. Она уже не понимала, для чего живет. А так хотелось счастья! Волновалась из-за Сережи — по телефону у него был совсем больной голос. Просила папу быть к нему снисходительным, ведь папа сильнее. К тому же Левайны поссорились, и это ужасно. Родные в Москве заняты собственными проблемами. С какой готовностью они избавились от нее, отправив в Америку! Конечно, она не маленькая девочка, но все же дочь им. Обрадовались: ах, заграница! Семь раз надо было примерить, прежде чем резать по живому. Ей больше не от кого ждать поддержки. «Мама Рая, Аташка, я ведь так вас люблю! Я в отчаянии — помогите!»
Почувствовав настроение дочери, родные всполошились. Быстро пришло бодрое письмо от матери, отдельно — еще бодрее — от Лени и извещение на посылку с вещами и красками. Позвонил растревоженный Ларисой Саржан и тоже постарался развеять неуверенность дочери. Сказал, что без большой цели нельзя жить, но путь к ней усеян испытаниями, которые надо преодолеть. Обещал быстро продлить визу и ежемесячно высылать 600 долларов, чтобы она могла снять отдельную квартиру и съехать от Левайнов.
Ира была счастлива заботой близких, но поняла, что остается в Америке. Решение приняли за нее, и восторга это не вызывало. Она так соскучилась по Сереже, так хотела его видеть. Это мама оторвала ее от мужа. Она ничего не поняла. У нас с ним большая тайна — тайна нашей любви, а только ради любви стоит жить. Когда нет любви — жизнь кончается и даже творчество становится ненужным.
Теперь любовь в прошлом, а в настоящем — работа, еще раз работа и надежда на чудо, которое — Ира верила — должно когда-нибудь свершиться. Она уже заметила, что, если чего-нибудь сильно желала, рано или поздно это происходило.
Работа снова пошла и придала уверенности. Только посылка из дома расстроила и даже вызвала раздражение. Зачем эта самодеятельность, ведь она заказывала конкретные вещи! Неужели трудно догадаться, что на такси она не ездит, а ходит пешком, значит, сапоги на шпильках в 12 сантиметров ей не подходят. Краски тоже не те, годятся лишь краплак и цинковые белила, остальное — на выброс, в том числе берлинская лазурь, которая в смеси с белилами со временем меняет цвет. Тут тюбик стоит 15 долларов, но зато качество лучше. Американские краски — необычайно яркие, правда, говорят — вредные, но краски — ее хлеб. Быть художником тоже вредно. Она же не живет нормальной жизнью, как все. Чтобы иметь возможность писать, ушла от любимого, покинула родину и близких. Разве обычный человек способен на такие поступки?
