И наконец главное — встреча с профессором Ридом. Он жил этажом выше в подъезде того же дома в Нью-Хейвене и однажды придержал дверь девушке, нагруженной подрамниками и холстами. Она машинально сказала по-русски «спасибо», а он по-русски ответил «пожалуйста». Они улыбнулись друг другу, а потом рассмеялись, и между ними возникла симпатия. Ира часто видела издалека этого высокого, еще не старого, но совершенно седого мужчину, вблизи у него оказались пронзительно синие глаза и проникающий в душу взгляд. Сэм почему-то скрыл, что Рид говорит на многих языках и преподает историю живописи на художественном отделении Йеля, а также в университетах Вирджинии и Калифорнии. Выходит, не надо ждать никакого искусствоведа со стороны — большего специалиста, чем этот, трудно представить.
Узнав, чем Ирина занимается, профессор сказал:
— Я сочувствую женщинам в искусстве, особенно живописцам, им всегда трудно. Кого из русских можно вспомнить навскидку? Гончарову[27]? Остроумову[28]? Живопись — дело мужчин, потому что требует человека целиком, даже больше, чем театр или литература. Женщина редко способна отказаться от всего, кроме красок, это противно ее природе.
— Я уже отказалась.
— Ну, тогда дерзайте. Но старайтесь смотреть на вещи трезво: можно отдать все, а взамен не получить ничего. И дело даже не в живописи — так устроена жизнь вообще.
— Я понимаю. Поэтому мужество порой меня оставляет.
— Мужество — привилегия мужчины. Сегодня это свойство сильно деформировалось и выражается в том, что мужчина никогда не променяет карьеру, деньги, успех или славу — на женщину. Гибельный выбор стоит только перед нею. Я вам не завидую.
— Но тогда, может, хотя бы взглянете на мои работы?
— С удовольствием. Приносите.
Разговор в квартире профессора Рида был долгим. И не только о технике живописи, но о жизни и судьбе. Ему была симпатична эта молодая неопытная художница из России, которую вряд ли ждал успех, независимо от степени таланта. Он говорил откровенно, словно давний друг.
— Поймите, качество времени сильно изменилось, люди больше не живут интересами живописи, как в девятнадцатом веке, когда вокруг художественных выставок и салонов бурлила жизнь, формировались творческие направления и соперничали школы. Теперь каждый малюет в своем углу, стараясь как можно меньше походить на других, даже если его картины безобразны и абсурдны. Европейские и американские академии живописи захлестнул авангард, но, чтобы стать настоящим художником, нужно пройти трудный путь ученичества и блестяще овладеть мастерством, а потом рисуй себе хоть черный квадрат[29]. Сегодня истинное искусство привлекает лишь тонкий слой любителей. Оперная галерка не может похвастаться дешевой публикой и студентами. Так же, как слово, которое больше не имеет той силы, что прежде, не воспитывает умы и не формирует вкусы. Теперь иные кумиры, чаще всего ничтожные, играющие на низменных чувствах, они отражают духовную деградацию общества. К сожалению, таков путь цивилизации. История бежит впереди нас. Наступила новая эпоха, которую культура застолбила прежде, чем окончательно осознал человек. Мы живем на переломе.
— «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые»[30]?
— Поэты любят красивые парадоксы. Уверяю, нас ожидает мало радости. Любая культура в принципе рано или поздно обречена на умирание. Это не значит, что надо посыпать голову пеплом. Надо следовать своему призванию — сила внутри нас все равно больше той, которая давит на нас снаружи. В конце концов все вернется на круги своя. Или погибнет в огне апокалипсиса. Третьего не дано.
Вечером того же дня Ирина написала письмо в Москву.
