Наконец мама прислала необходимые документы, физик Коля сделал переводы и разучил с Ирой по-английски примерные тексты вопросов, которые могут задать члены приемной комиссии, и ее ответы. Бумаги вовремя были сданы на рассмотрение, деньги заплачены, оставалось — ждать. Каждую ночь ей снится, что она поступила в Йель, об этом сообщают то Рид, то Голованов. В дневнике она запишет, что работает как каторжная, живет как заключенная, но совсем не уверена, что это кому-то нужно. «Если примут в Йель — будет чудо. Волнуюсь ужасно. Моя единственная надежда — моя вера. Без веры — я просто пылинка в пространстве. Я мала и хрупка. И очень одинока».
Очередь подошла в конце марта. Ночь накануне Ирина не спала и ехала в Нью-Хейвен в страшном волнении. Вызвали ее точно по списку, в назначенное время, но родная фамилия прозвучала на чужом языке так непривычно, что Ира сначала не разобрала, откликнулась только со второго раза и сразу испугалась дурного предзнаменования. Поэтому нервничала и большую часть из того, что спрашивали, не поняла. Готовая расплакаться, держалась надменно, отвечала, как попугай, заученными фразами. Ее картины стояли на стенде, и члены приемной комиссии с любопытством их разглядывали, это вселило надежду. В конце дня вывесили списки зачисленных — фамилия Исагалиевой отсутствовала.
Ирина, как сомнамбула, добралась до Стемфорда и пошла в банк. На счету оставались деньги для оплаты квартиры, она сняла их все и забрела в первый попавшийся бар, битком набитый почти одними неграми. Громко играла музыка. Заказала чистое виски, сразу несколько порций. Прошел, наверное, час, она уже разменяла третью двадцатку, выкурила пачку «Salem» с ментолом, неоднократно повторяла заказ и выпила прилично, но все никак не пьянела — так велико было напряжение. Хорошо еще, что отчаяние в глазах отпугивало мужчин и к ней никто не вязался. По соседству за стойкой тянули коктейль две женщины — совсем молоденькая и другая, лет сорока, обе черноволосые и черноглазые, но белокожие, одетые с каким-то цыганским пошибом. Старшая долго приглядывалась к Ирине, потом спросила:
— Something’s wrong? You look in shambles[39].
Та ответила, чтобы отвязались, — все равно не поймут:
— Меня не приняли в Йель.
— И на какой факультет? — озабоченно спросила немолодая, мешая русские слова со старославянскими, пропуская гласные буквы.
Ирина слегка удивилась, хотя ее уже ничто не трогало:
— Откуда вы?
— Из Югославии. Точнее, из Сербии. А это — моя дочь. Я тоже когда-то хотела получить степень бакалавра, но денег не хватило. Устроилась работать в университетскую столовую. Не только образование дает радость.
От женщины исходили сердечность и материнская доброта. Ирина, давно ни с кем не делившаяся своими проблемами и подогретая спиртным, проявила неожиданную словоохотливость:
— А я собиралась учиться живописи. Все восхищались моими картинами, а на собеседовании завалили.
Она вдруг заплакала и от стыда закрыла лицо волосами. Старшая заговорила доверительно:
