– На самом деле нет. Мао Янлин говорила, что Мао Линь начал курить, но что-то я пока не понимаю смысла, – говорит он, усмехнувшись.
Ло Кая мороз по спине продирает от его смеха.
– И не нужно, – произносит он, не зная, что еще может сказать.
– Еще пару минут, – выдыхает Цай Ян вместе с дымом и напряженно, коротко кашляет.
Ло Кай все же подходит ближе и протягивает руку. Цай Ян, поколебавшись, отдает ему сигарету, и Ло Кай тушит ее об урну, стоящую в тени лестницы. Когда возвращается, по-прежнему не знает, что сказать или как спросить, поэтому просто осторожно кладет руку Цай Яну на плечо. Тот улыбается ему подрагивающей улыбкой, которая в этой особенной, подернутой городскими огнями темноте ночного Токио кажется такой хрупкой.
Город внизу шумит машинами, играется легким осенним ветром и рассыпается человеческим смехом и голосами. Ло Кай слышит лишь сбитое, неглубокое дыхание Цай Яна и беспокойный стук собственного сердца.
Когда я остаюсь в своем магазинчике одна, а случается это чаще всего утром в рабочие будни, когда люди еще слишком увлечены течением своей жизни, чтобы думать о словах и письмах, мне очень нравится пройтись между полок и закругленных стеллажей. Я делаю это, стараясь смотреть на то, что вижу, глазами своих посетителей.
Зачем люди пишут письма? Сегодня, когда отправить сообщение можно одним кликом мышки или нажатием на кнопку в телефоне, – зачем ко мне снова и снова приходят те, кто берет в привыкшие к современным технологиям пальцы ручку?
На самом деле в наше время письма стали еще большим выражением чувств и любви, чем раньше. О ней приятно писать. Это ощущение, когда через чернила, собственные руки – порой неловкие в обращении с самым простым средством письма – на бумагу переносятся мелодии душ. У всех такие разные, но всегда похожие в одном – в стремлении, чтобы тебя поняли, заметили.
А получая ответ, мы осознаем это волшебство – нас услышали сквозь расстояния и пространства. Это как докричаться до звезд. Однако как бы далеки они ни были, мы не кричим – мы говорим шепотом.
Письма – это шепот. Нежный и трепетный, когда не хочется рассказывать что-то всему миру, нет, хочется осторожно произнести со звуком не более громким, чем дыхание, то, что заставляет быстрее биться сердце. Это будет вечным: чем больше в душе любви, тем сложнее выразить ее до конца. Тебе кажется, что ты уже не можешь сказать яснее, обнять сильнее, объяснить понятнее, но чувство накатывает снова и снова, заставляя тебя быть… просто быть.
Осознание того, что ты жив, приходит, когда для тебя куда важнее становится жизнь другого человека.
Я знаю этого ребенка очень давно. Чужие дети растут весьма быстро, но даже так я понимаю – это давно. Какая это пропасть в воспоминаниях: наши четыре года и двенадцать, правда? Сначала он бывал здесь как на экскурсии: смотрел, трогал, смеялся над юморными открытками, которые еще не мог прочитать, но ему их каждый раз зачитывали вслух. У его взрослого спутника всегда было время на то, чтобы это сделать. Взрослого… Человек рядом был так же юн внутри, как этот малыш, но с ребенком он – взрослый. И мне приходилось мириться с этим, ведь для меня они оба – дети.
Мальчик становился старше, но все равно приходил. Его визиты – словно добрая традиция, от которой ни за что не откажешься, хотя в ней не больше смысла, чем в исчерканной нетвердой детской рукой бумаге. Но для кого-то это – целый мир.
Я всегда лишь наблюдала, но однажды это изменилось. Сун Бэй – так зовут это очаровательное юное создание – подошел к моей стойке, краснея от шеи до линии роста волос, и вежливо попросил меня прочитать написанное им письмо. Ему было восемь, почти девять, но он очень не хотел, чтобы в его строках были ошибки или разночтения. Я тогда бросила взгляд на сопровождавшего мальчика юношу, который, словно специально, не подходил к нам, рассеянно изучая полки, но не стала отказывать.
До сих пор я помню вставший в моей горле ком и взвившееся из центра груди чувство, обуявшее меня, когда я прочитала это письмо. Сун Бэй писал своей маленькой сестре, но тронуло меня вовсе не это. Похоже, он знал, что человек, который заботится о нем, не прочитает его. Скорее всего – по его же просьбе.
А жаль. Такую любовь – безусловную, благодарную, сбивающую с ног своей чистотой – нельзя прятать. Нельзя терять ни капли этого чувства. Но всему свое время. Так я тогда подумала, не в силах сдержать улыбку, не в силах заставить себя не смотреть на человека, воспитавшего такое мягко греющее солнце. Цай Ян заслуживал каждого написанного о нем в том письме слова.
И сейчас – заслуживает.
