Со временем помнится только хорошее. Это становится очень явно понятно, когда перестает болеть то, что появилось в результате плохого. Цай Ян сам не назвал бы свое детство безоблачным, но в нем определенно были прекрасные моменты и замечательные люди. Как же ему хочется, чтобы у А-Бэя в жизни было только нечто подобное. Нет, лучше.
А главное – чтобы это не лопнуло однажды, как мыльный пузырь, будто и не существовало никогда.
– Как Сун Фэй? – спрашивает Цай Ян, сцепив руки в замок и устроив их на животе. Потом вспоминает, что нельзя сидеть в закрытой позе, а потому с усилием заставляет себя положить ладони на подлокотники.
А-Бэй чуть разворачивается на кровати, чтобы сидеть к нему лицом.
– Все хорошо, – говорит он. – В последнем письме она рассказывала, что учитель Му очень доволен ею. Даже предложил посещать его дополнительные занятия совершенно бесплатно!
Цай Ян улыбается, чувствуя в груди то тепло, на которое невозможно не обращать внимания.
– Это же ее учитель математики?
А-Бэй кивает, тоже расплываясь в улыбке. Цай Ян знает, как он гордится своей маленькой сестрой.
– Да. Она почти совсем не помнит нашу маму, но она тоже была способной в математике. У меня этого нет.
– Ну-ну! – Цай Ян тут же садится ровнее и качает указательным пальцем. – Ты в свои двенадцать знаешь в совершенстве два языка и уже говоришь на английском лучше меня!
Это он, конечно, кривит душой. Причем в отношении себя, а не А-Бэя. У того действительно прекрасно получается познавать чужую культуру, а особенно – языки. Учитель английского даже присылал Цай Яну сообщения с восторгами по поводу его эссе. И эссе прикрепил. Цай Ян читал его со словарем, но весьма упорно – нужно же было понять, что в голове у его ребенка. Точнее, убедиться, что там все просто прекрасно.
Цай Ян прикусывает нижнюю губу. Слишком сильно – из появившейся трещинки начинает сочиться кровь.
Словно заметив смену настроения, А-Бэй чуть подается вперед, складывая руки на коленях.
– О чем ты хотел меня спросить?
Цай Ян не может сказать, что они часто вот так разговаривают. Да, они много общаются, по крайней мере, он старается и всегда старался, чтобы А-Бэй никогда не чувствовал себя одиноким или брошенным – это же самое главное, знать, что тебя примут и поддержат. Однако великие и ужасные серьезные разговоры – это не про них. Цай Ян в принципе не видит смысла в подобных вещах: все можно объяснить и показать, не нагоняя на себя вид учителя, только что спустившегося с гор, на которых пробыл пару десятилетий. Чем проще, тем легче и понятнее. Но сейчас сделать разговор непринужденным просто не получается; видимо, из-за этого А-Бэй вот так хмурится и беспокойно переплетает свои пальцы без единого заусенца. Он никогда не грыз ногти. В отличие от Цай Яна.
Цай Ян вздыхает и все же делает то же, что и всегда, – улыбается. Не плакать же. Все это к лучшему.
– А-Бэй, ты же хочешь увидеться с А-Фэй?
А-Бэй отводит взгляд, но лишь на долю секунды.
– Но мы видимся! Когда госпожа Мао приходит к ней, мы созваниваемся по видеосвязи. Кстати, ты не хочешь… ну… в следующий раз тоже поговорить с ней так? А-Фэй, она… – Он вдруг теряется и крепко стискивает пальцы между собой. – Она очень хочет тебя увидеть.
Цай Ян прекрасно об этом знает. А еще знает, что в этом нет никакого смысла. Что он скажет девочке, которая столько лет живет с осознанием, что у нее есть родные в Японии, которые до сих пор не забрали ее к себе? А он для нее вообще никто. Как объяснить ребенку ту истину, что он не только не может оформить для этого необходимые бумаги, но и, даже если бы мог, просто не поднимет двоих детей? Тот случай, когда в детском доме лучше, чем с ним.
– Как-нибудь – обязательно. А-Бэй, мне звонила Мао Янлин.
Он говорит совсем не то, что планировал, пока ехал в синкансэне из Киото. Те слова будто мгновенно выметает из головы, и остается вот это – какое-то монотонное изложение фактов. О том, что Мао Янлин может приехать и забрать его в Китай, что так у него будет шанс провести с сестрой какое-то время, а потом, возможно, даже остаться там. Цай Ян произносит все это и с каждым предложением обещает себе, что скажет главное – чем все это грозит. Но за него это делает ребенок, который не должен вообще думать о таких вещах.
Снова хмурясь, А-Бэй спрашивает:
– Но что будет с нами?
Цай Ян неловко пожимает плечами, скрещивая руки на груди. Опять закрытая поза, в которой вроде как нельзя сидеть при таких разговорах, но невозможно по-другому.
– Если… будет проверка, меня, вероятно, лишат права на опекунство. Но Мао Янлин и Чу Синь обещали помочь. Они хорошие, и у них есть замечательный сын, думаю, вы поладите…
– Господин Цай. – Голос А-Бэя звучит звонче, чем обычно. И это привычное обращение режет слух. – Что произошло? У тебя что-то случилось?
Цай Ян быстро мотает головой.
– Нет. Пойми, Сун Чан не может поехать из-за здоровья. И не справится без меня. А я обещал тебе, что вы с сестрой будете вместе. Как долго вы еще будете ждать, пока у нас появится возможность это осуществить каким-то другим способом?
