Этот последний эпизод изменил весь ход его жизни. Когда с ним случались приступы рассеянности, он не беспокоился об этом, а после первого странного переживания испытывал лишь смутный интерес; но теперь все было иначе. Его охватил страх, что все повторится. Он не хотел возвращаться в тот зеленый мир к тому маслянистому морю; не хотел слышать свистящий шум, не хотел, чтобы его преследовал невидимый враг. Страх перед этим так сильно давил на него, что он отказывался подходить к телефону, чтобы не запустить в своем сознании ассоциативный ряд и не вернуть мысли к пережитому ужасу.
Вскоре после этого он отправился в отпуск и, следуя совету доктора, провел его у моря. Все это время он был совершенно здоров, и его ни разу не побеспокоили эти диковинные приступы. Осенью он вернулся в Лондон посвежевшим и окрепшим.
В первый же день, когда он пришел в офис, ему позвонил его друг. Когда ему сказали, что линия удерживается для него, он заколебался, но в конце концов спустился в телефонную контору.
Он отсутствовал минут двадцать. Наконец его длительное отсутствие заметили, и за ним послали. Его нашли в телефонной будке без сознания, завалившимся вперед на телефонный стол. Лицо его было совершенно белым, а широко раскрытые глаза остекленели с выражением жуткого и невыносимого ужаса. Когда они попытались привести его в чувство, их усилия оказались тщетными. Послали врача, который констатировал, что Флетчер умер от сердечного приступа.
1909 год
Оуэн Оливер
Харви вошел ко мне в комнату с комментарием о погоде; сел у камина, положил ноги у камина и принялся отогревать руки. Начало великих дел бывает таким банальным.
Я читал газету "Ивнинг Стэндард" и перешел к статье, которая меня заинтересовала. Когда я перевернула страницу, он заговорил.
– Отложите газету, – сказал он. – Я покажу вам, как делать новости, а не читать их.
Я отложил газету.
– Если вы думаете, что я собираюсь вкладывать деньги в какие-либо ваши изобретения, то вы ошибаетесь, – предупредил я его.
Он рассмеялся.
– Если, конечно, я не увижу перспективу, – добавил я.
Харви был в некотором роде гением, и мне постоянно представлялось, что когда-нибудь он придумает что-нибудь стоящее. Вот почему я продолжал наше знакомство. Он не входил в мой круг общения.
– Вы увидите все перспективы.
Он наклонился вперед и ткнул в меня указательным пальцем.
– Вы увидите это так ясно, что рискнете и деньгами, и жизнью, и душой – если она у вас есть.
– О душе не беспокойтесь, – сказал я ему. – Ради чего я буду рисковать всем остальным?
– Ради того, что вы возьмете взамен от этого мира, – ответил он. – Если угодно, то сможете сделать Вестминстерское аббатство курительной комнатой!
На этот раз я рассмеялся.
– Вы не станете смеяться, когда я вам продемонстрирую, – тихо сказал он.
В его спокойствии было что-то такое, что меня покорило.
– Мы расположимся в моей лаборатории и скажем всему миру: Плати или умри! Подчинись или умри! Мир заплатит и подчинится.
– А причем тут я?
Я подумал, что от экспериментов и учебы по шестнадцать часов в день у него съехала крыша, и что мне лучше его на время успокоить.
– Мне нужен помощник.
– Почему именно я?
– Мой выбор ограничен. Я знаю так мало людей с мозгами. Вы, как оказалось, обладаете нужной мне компетенцией. Я не думаю, что у вас есть какие-либо предубеждения. Вы отличный фотограф. Вы обладаете немалой долей смелости. Это рискованно.
– Научное пиратство, да? – сказал я, все еще думая подшутить над ним. – В какой форме оно проявляется?
Мне с трудом удалось подавить смех.
– Слова тут ни к чему, – сказал он мне. – Вы им не поверите. А если бы поверили, то были бы дураком, а значит, бесполезным для меня. Приходите ко мне в лабораторию и убедитесь сами. Тогда вам будет не до смеха!
Я пристально смотрел на него, раздумывая. Конечно, это был риск – дать отвести себя в логово сумасшедшего, но я не из слабонервных – по крайней мере, тогда не был таковым. С тех пор нервы у меня немного сдали. В изобретении могло быть нечто интересное, и если он был слишком безумен, чтобы извлечь из этого выгоду, то я не был таковым!
– Ладно, – согласился я. – Я пойду.
И мы пошли.
У него было три комнаты в верхней части нашего дома. Одна из них была больше, чем две другие вместе взятые, и он использовал ее как лабораторию. Мы сразу же направились туда.
Там были всякие непонятные мне приборы и аппараты. Среди них были такие, как фотоаппараты, и устройство, которое показалось мне странным двойным волшебным фонарем. Он назвал его аннигилятором.
– Что он аннигилирует? – спросил я.
– Все, что угодно, по крайней мере, все, в отношении чего у меня есть настоящая фотография – я называю это псиграфией. Это фотография самой вещи – того, чем она является, а не только того, как она выглядит. Вот одна из них.
Он открыл шкаф и достал из него кусок вощеного картона. На нем был виден оттиск вазы.
– Вот оригинал, – сказал он и указал на обычную сине-белую вещицу на тумбочке. – Подойдите и посмотрите на него. Возьмите его в руки. Подержите минутку.
