Его Величество приказал мне встать рядом с госпожой дофиной и подбодрить ее, коли в том будет нужда, родственным словом. Но поддержка оказалась нужна вовсе не ей, а господину дофину. Правда, он ни о чем никого не просил, но, по-моему, только потому, что в его положении это было бы крайне затруднительно. Он, видите ли, с головой укрылся одеялом и не отвечал Марии-Жозефине, которой пришлось вести беседу — очень, кстати сказать, остроумную — с самой собой.
Оставил я спальню только тогда, когда женщины опять задернули полог. Я ласково пожелал принцессе и ее супругу спокойной ночи и вышел вон с тяжелым сердцем. Как я потом узнал, грустно было не одному мне. Многие находились в унынии, потому что вся эта церемония очень напоминала жертвоприношение, а госпожа дофина успела уже заслужить всеобщую любовь».
Закончив письмо, маршал велел запрягать. Ему не терпелось поскорее очутиться в объятиях прекрасной Марии де Верьер (чьей правнучкой, заметим в скобках, была небезызвестная Жорж Санд). Пока карета уносила его прочь от Версаля, маршал размышлял о странностях человеческой натуры.
— Чудак этот дофин, право, чудак, — сказал наконец себе Морис. — Уж я бы ни за что не залез с головой под одеяло, если бы рядом со мной лежала такая красавица, как Мария-Жозефина… Разве что она сама предложила бы мне это!
И маршал так расхохотался, что лакей, сидевший рядом с кучером на козлах, тоже невольно ухмыльнулся. В супружеской же опочивальне происходило тем временем вот что. Едва свита удалилась, как принц горько, точно заблудившийся ребенок, разрыдался. Мария-Жозефина сначала с изумлением прислушивалась к всхлипам, доносившимся с другого края брачного ложа, а потом тоже расплакалась. В конце концов, она была еще дитя, и слезы частенько наворачивались ей на глаза, а то и лились бурным потоком.
Довольно долго юные супруги рыдали, уткнувшись носом каждый в свою подушку. Наконец принц проговорил срывавшимся голосом:
— Извините меня, мадам, за то, что я не сумел побороть свою слабость…
Его молодая жена неслышно высморкалась в отделанный брабантскими кружевами пеньюар и подобралась поближе к Людовику.
— Плачьте, сударь, плачьте и не стесняйтесь своих слез! Только они дают мне надежду на то, что когда-нибудь — не скоро, конечно же, не скоро! — я заслужу вашу… ваше уважение. Лишь благородные сердца хранят верность воспоминаниям. И я понимаю, сколь трудно вам было, когда вы соглашались на наш брак…
«Какой приятный голосок! Нежный, ласковый. Надобно проверить, не обманули ли меня глаза, когда я смотрел на нее давеча на бале и думал, что она довольно-таки недурна…»
Принц перестал всхлипывать и внимательно взглянул на жену. Его особенно тронуло, что носик Марии-Жозефины покраснел и распух от слез. Господи, неужели же она искренне сочувствует ему?!
— Спасибо, спасибо, мое сердечко! — проникновенно проговорил Людовик и слабо улыбнулся. С тех пор едва ли не весь двор стал так называть юную госпожу дофину, которая обезоружила язвительных французов своим простым обращением, добротой и снисходительностью.
Брачная ночь положила начало тесной дружбе мужа и жены. Правда, поутру фрейлины, пришедшие забрать простыни, дабы показать их королю и королеве в подтверждение того, что принцесса — девственница, не нашли на постельном белье ни единого пятнышка, зато подушки молодых были мокры от слез.
— Не стоит хмуриться, сир, — сказала госпожа де Помпадур, когда король пожаловался ей на то, что его сын и невестка, по всему судя, даже не прикоснулись друг к другу, — у них все еще впереди. Неужели вы не знаете, как полезно бывает иногда поплакать вместе? Дофин нуждается в сочувствии, а наша милая Мария-Жозефина умеет жалеть и сострадать. Она ведь такая простушка, — засмеявшись, добавила первая красавица королевства. — Впрочем, я уверена, что со временем ее сердце оденется броней и она научится лукавить и притворяться.
Людовик мрачно кивнул, соглашаясь, и любовники заговорили о другом.
Но годы не изменили нрав госпожи дофины. Принц довольно быстра понял, что у него с женой много общего, и полюбил ее глубоко и искренне. Они вместе молились, вместе читали, вместе музицировали и разводили цветы. А еще они с радостью предавались любовным утехам.
В 1750 году дофина родила девочку Марию-Сефирину. К сожалению, малютка прожила всего пять лет… А до нее были еще три мертворожденных ребенка.
За Марией-Сефириной последовал герцог Бургундский. Это был замечательный мальчик, подававший огромные надежды, — весьма способный к наукам, с обликом херувима, добросердечный. Но однажды он простудился на верховой прогулке и через неделю скончался — а все потому, что, вместо того чтобы отправиться в постель, как советовал лекарь, отстоял в холодной церкви длинную службу.
— Он сгниет в Бастилии! — заявил дофин, разгневанный тем, что врач не известил его вовремя о недомогании сына.
