Зато теперь у меня было всё необходимое для собственных экспериментов, в лаборатории уже упомянутого доцента Маллера на втором этаже здания мне выделили нужное пространство, на пятом этаже у меня была отдельная комната с большим письменным столом, закупленным кафедрой — со специальным столом для компьютера (я сам ездил в магазины, выбирал этот стол-секретер и купил его на средства из гранта). Компьютер был также новым и более усовершенствованным по сравнению с тем, что был у меня в Центре. Теперь мне не нужно было тесниться и ютиться на маленьком столе, я раскладывал все нужные журналы, книги, бумаги на огромной поверхности нового стола с множеством ящиков, на своем вертящемся кресле мог сразу же отвернуться от стола к компьютеру или вернуться назад к столу. Свет в офисе был ярким, мягким, приятным для глаз, на стене у стола я укрепил пробковую доску, на которой развесил несколько фотографий и вывешивал записки о том, что должен не забыть сделать в ближайшие день-два. Если бы я раздобыл дополнительные средства, то вообще жизнь была бы прекрасной.
За год, прошедший с момента приезда в США, я подружился с несколькими профессорами кафедры: этим людям было интересно знать, что я делаю, у них всегда можно было попросить совета в случае каких-то экспериментальных неудач, им было любопытно обменяться мнением по поводу разных событий, нередко возникали вопросы о том, а как решаются те или иные проблемы в России (налета превосходства со стороны американцев я в те годы не видел, СССР еще оставался в их глазах могучей державой, не уступающей США), мы нередко встречались семьями в домашней обстановке.
Подружился я и с вице-президентом университета Холлэндером. Его жена, Шэрон, была прекрасной концертирующей пианисткой, ей очень нравился наш сын Володя, и она любила расспросить его о чем-нибудь и вместе посмеяться. В один из визитов Джэка к нам зашел разговор о финансовых сторонах моей работы, и вдруг Холлэндер проговорил:
— Я вообще не понял, почему вы, Валерий, решили не брать 50 тысяч долларов на ваш грант, когда я это предложил?
Я просто опешил. Никто никогда мне о такой сумме не говорил, Колатгакуди вел дело таким образом, что только благодаря его заботе и доброте мне дали 30 тысяч. Я начал расспрашивать Джека о том, как всё происходило, и понял, что хитрый Папачан и здесь поступил не совсем однозначно. Без всяких с моей стороны ухищрений мы договорились с вице-президентом, что я теперь, уже прямо через кафедру молекулярной генетики, попрошу дать мне второй грант на дополнительные 25 тысяч долларов. Никаких препятствий со стороны Перлмэна или его помощниц я не встретил, и через месяц мне был выдан университетом второй грант.
Не помню, в это время или чуть раньше я впервые спросил Перлмэна, когда мы вели очередную вечернюю задушевную беседу, а насколько мне трудно будет получить теньюр.
— Я не знаю вообще, возможно ли это, — ответил он. — Чтобы получить теньюр, нужно выполнить, по крайней мере, три главных условия. Во-первых, успешно читать один из главных курсов на кафедре, причем читать так, чтобы студенты дали высокую оценку преподавателю. Во-вторых, получить солидный грант от какого-то из внешних ведомств, внутриуниверситетские гранты при этом во внимание не принимают. В-третьих, надо проявить себя таким образом, чтобы в университете поняли, что вас знают и уважают в научном мире.
Я тут же спросил, могу ли я приступить к чтению курса лекций, и получил малоутешительный ответ, что все курсы расписаны на полтора-два года вперед, каталоги для студентов напечатаны, и они уже уплатили деньги за, по крайней мере, ближайший семестр вперед.
— Знаете, Вэлери, есть лишь одна реальная возможность. Я могу разрешить вам читать летний курс, начните готовиться, предложите мне список лекций, примерно двадцать четыре часовых лекции, я попробую вам помочь, хотя это будет и непросто, — завершил нашу беседу завкафедрой.
Вечером я рассказал Нине о нашем разговоре. Холодок из сердца не уходил. Я понимал, что уехав на Запад, я отрезал себе пути к отступлению, но так же отчетливо представлял, насколько возросла моя ответственность перед двумя самыми дорогими для меня людьми, женой и сыном, которые поверили мне и приехали сюда, в пока еще чужую страну, где я должен всеми силами бороться за место постоянной работы.
Конечно, когда я пишу это, я не могу передать всей гаммы переживаний того времени. Порой меня охватывал страх перед будущим, иногда страх уступал надежде, а чаще всего я понимал, что как не пропали мы с Ниной в свое время, оказавшись одновременно уволенными с работы в советской стране, где условия были во сто крат жестче, так не пропадем и здесь. Мне часто приходил на ум рассказ одного из наших друзей, мастера по ремонту телевизоров в СССР, который приехал с большим семейством в США лет за семь до нас и который после приезда три или четыре раза терял работу, но каждый раз тут же находил новую. Высказывание его было полно оптимизма:
