Король открывает дверь камеры напротив той, в которой сидел отец. Толкает меня внутрь, и я с кряхтением падаю. Из глаз текут слезы. Я даже не пытаюсь поднять голову.
– Сколько? – спрашиваю я и ненавижу себя за это. Даже не знаю, о чем конкретно я спрашиваю. Сколько меня здесь продержат? Сколько мне осталось жить?
Король улыбается в мигающем свете факела.
– Пока ты мне не понадобишься, Оуэн Меррик.
Я закрываю глаза и отворачиваюсь.
Дверь тюремной камеры с грохотом захлопывается. В замок вставляется ключ.
Его шаги затихают дальше по коридору.
Я остаюсь один в темноте.
С рогов матери
стекает кровь.
Лицо шелушится,
сбрасывая старую кожу.
Она облачена в шиповник,
обвивающий ее, как блестящие смертельные змеи.
Мама использовала магию, чтобы достать меня из башни,
забрать от Оуэна и Пожирателя Душ.
Теперь
она
меня
убьет.
Она хватает меня за плечи, глубоко впиваясь когтями в кожу.
Отрывает от земли.
Мои ноги беспомощно болтаются в воздухе,
из рваного плеча
стекает
по руке
кровь.
– ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛА?! – кричит она и проводит второй рукой по моему лицу, оставляя глубокие порезы на щеках.
Затем швыряет меня на землю.
Я не могу дышать.
Перед глазами
кружатся звезды.
Мне страшно.
Я
еще
никогда
так
не
боялась.
– Ты виделась с ними. – мама срывает ветку шиповника с платья и грубо связывает мне руки. – Со своими братьями.
Шипы вонзаются в кожу.
На траву льется
янтарно-алая кровь –
последние капли
моей человечности.
– Я чую их вонь на тебе, чую запах чудовищной, кощунственной формы, которую ты принимала. Она до сих пор липнет к тебе, как мох. И зачем? Зачем?! Чтобы защитить человека!
Из глаз
течет роса.
Я глотаю
и глотаю воздух.
– Я знаю! ЗНАЮ! Деревья наблюдали за тобой и все рассказали, когда я попросила. Они сказали, что ты не только пощадила его, но и делала это снова, и снова, и снова. Что ты прятала его от сестер и пригласила в свою постель!
– Я поцеловала его. Дважды. На этом все.
Я все еще чувствую
мягкость,
теплоту
его губ,
острую щетину на подбородке.
Мама срывает еще одну ветку шиповника с платья. Бьет меня ею по животу. Шипы рвут платье служанки и нежную кору моего живота.
Из горла вырывается крик.
Янтарь и рубин.
Сок и кровь.
Крики.
Все мои.
– Ты ПОСМЕЛА, ПОСМЕЛА полюбить ЧЕЛОВЕКА, а затем стать ПОДОБНОЙ ему?!
Она связывает мои щиколотки еще одной веткой.
Закидывает меня на плечо,
как мешки с мукой, которые поварята
таскают каждое утро.
Мое лицо и тело падают
на колючее платье.
Я не могу отличить ночной воздух
от свирепой, неистовой боли.
Каждый ее шаг –
еще один прилив жгучей агонии.
Я шепчу в платье:
– Куда ты меня несешь?
– В лес, дочка.
– Там ты меня убьешь?
Роса смешивается
с кровью на лице.
Страх
пожирает
меня
изнутри.
Мама несет меня во тьму.
– Там ты прочувствуешь каждую каплю своего предательства. Там ты умрешь.
Я смирился с мыслью, что умру здесь. Даже хочу, жду этого. Тело затекает на твердом полу. Холод пронизывает до костей. Разум улетучивается. Я думаю о ветре среди деревьев, об Авеле, прижимавшейся к моей груди. О фиалках и светлячках. О звездах и чае с корицей. Мне больно дышать, двигаться, думать о чем-либо еще, кроме этих обрывочных образов.
Как вдруг раздается топот сапог. Звон ключей. Дверь камеры бесшумно открывается.
Кто-то присаживается рядом, просовывает руку мне под голову.
– Меррик, сядь, пожалуйста.
– Уходите, – сиплю я.
– Меррик. – Чьи-то руки усаживают меня прямо, прислоняя к стене камеры.
Я открываю глаза. Свет факела отражается на медных пуговицах на мундире Тристана. К моему удивлению, с ним Рэйнальт. Я поднимаю взгляд на своего белобрысого друга.
– Его величество не запрещал приводить к тебе врача, – объясняет Тристан.
– Но и не приказывал его позвать, – сухо добавляет Рэйнальт. – Впрочем, я все равно здесь. Где болит?
– Нога, – выдыхаю я. – И, кажется, ребро сломано.
Рэйнальт хмуро взирает на кровавую дыру на моей рубашке.
– Что у вас произошло?
Я начинаю качать головой, но вовремя одумываюсь.
– Это слишком трудно объяснить.
– Поторопись, – говорит Тристан. – Когда закончишь, я выпущу тебя.
Закрыв камеру, он уходит дальше по коридору. Интересно, сколько раз за сегодня он прямо или косвенно ослушался приказов?
Рэйнальт достает флягу из сумки и сует ее мне в руки.
– Пей. Приятного будет мало.
Он кусочек за кусочком достает стекло из моей ноги. Каждый осколок приносит новую боль. Но одного глотка из фляги достаточно, чтобы притупить ее – обжигающая жидкость стекает по горлу в желудок, и я закашливаюсь.
Затем Рэйнальт наносит мазь на порезы и обматывает ногу чистым бинтом. Осторожно надавив на грудную клетку, нащупывает сломанные кости, и я с трудом проглатываю крик.
– Боюсь, с ребром я ничего сделать не могу, разве что перевязать его. Прости, Меррик.
По крайней мере, благодаря его перевязке я уже не чувствую себя так, будто в любой момент развалюсь на кусочки.
Он садится на корточки.
– Что произошло?
Я не могу рассказать о короле. Не хватало, чтобы умер кто-то еще из-за того, что мой отец увидел в звездах.
– Мой отец умер. Я… напал на короля.
